Атоллы - Ацуси Накадзима

похоже, именно там собралось теперь семейство: кто-то сидел на корточках, кто-то лежал. В отсутствие окон закут тонул в полумраке, и что творилось по углам, я не видел, вблизи же сидела, скрестив ноги, какая-то старуха и с надменным – по-монарши торжественным – видом курила сигарету. При этом она неотрывно смотрела на меня, и во взгляде ее, несколько враждебном, чувствовалось недоверие к чужаку, вторгшемуся в их дом. Когда я поинтересовался у молодой женщины, кто там сидит, она ответила, что мать хозяина. Я отметил горделивый вид старухи, и женщина пояснила: «Это потому, что она самая великая».

Время от времени из полутемного угла показывалась худенькая девочка лет десяти, доходила до каноэ и из-за него, распахнув рот, наблюдала за мной. В отличие от остальных обитателей дома, одетых очень прилично, эта девочка разгуливала нагишом. Болезненно бледная, она беспрестанно высовывала язык, причмокивала, как младенец, пускала слюни, бессмысленно размахивала руками и шаркала ногами. Скорее всего, была слабоумной. Величавая старуха оставила сигарету и что-то недовольно высказала со своего места. Тон ее был суров. Помахивая зажатой в руке белой тряпицей, она подозвала слабоумную. Девочка подошла и позволила что-то на себя натянуть; на лице ее при этом читался страх. Тряпица оказалась трусами.

– Этот ребенок болен? – снова спросил я у молодой женщины. И услышал в ответ, что девочка «глупенькая».

– Она такая с рождения?

– Нет, когда родилась, всё хорошо было.

Женщина оказалась очень гостеприимной: когда я доел бананы, она спросила, буду ли я есть собаку.

– Собаку? – переспросил я.

– Собаку, – повторила женщина и указала на играющего рядом небольшого коричневого пса, тощего и наполовину облезшего. Она пояснила, что сготовит мясо на камнях и угостит меня и что готовка займет всего час. Собаку всю, целиком, завернут в банановые или какие-нибудь другие листья, закопают среди раскаленных камней и песка и дадут там потушиться. А потом сразу, разве что вынув внутренности, подадут на стол – с раскинутыми лапами и оскаленными зубами.

Чрезвычайно смущенный, я поспешил откланяться.

Уже уходя, обратил внимание, до чего хорошо смотрятся у дверей дома яркие и пестрые листья на кустах кротона – желтые, красные, местами пурпурные.

IV. Трук

На Гэцуёто единственные выходцы с внутренних территорий – это директор государственной школы и его домочадцы.

Утром, завтракая в ведомственном доме директора, я услышал доносящееся издалека пение. Звуки «Патриотического марша» [74]. Я сразу понял, что это хор детских голосов. Голоса постепенно становились громче. Когда я спросил, что происходит, мне объяснили, дескать, ребят, живущих неподалеку друга от друга, собирают и ведут в школу вместе, а по пути они поют. Голоса приблизились к дому директора – и смолкли. Тут же раздалась команда: «Томарэ!» [75] Выглянув из прихожей, я увидел около двух десятков островных ребятишек: они стояли правильной шеренгой в два ряда. Возглавлявший шеренгу мальчишка держал на плече бумажный хиномару. Этот знаменосец выкрикнул по-японски новую команду: «Нале-ево!» Все дружно повернулись лицом к дому директора. После этого, одновременно выдохнув «Охаё годзаимас», согнулись в поклоне. Затем покрытый болячками впередистоящий знаменосец скомандовал: «Напра-аво! Шагом марш!», и группа, подхватив продолжение патриотической песни, двинулась от дома директора в сторону школы, расположенной по соседству. Поскольку сад возле директорского дома ограды не имел, я мог спокойно наблюдать за шествием. Дети были совершенно разного роста (и, скорее всего, разного возраста): в голове шеренги шагали высоченные ребята, в хвосте тянулись маленькие дети. В отличие от Нацусимы, здесь я не заметил ни одного опрятно одетого ученика. На них, конечно, болтались рубашки, но прорех в ткани было больше, чем целых мест, поэтому тут и там – причем как у мальчиков, так и у девочек – сквозь дыры виднелась дочерна загорелая кожа. Все, разумеется, шли босыми. Любопытно, что портфели у них при этом имелись; видимо, их выдавали в школе. И у каждого на поясе висел очищенный от внешней оболочки кокосовый фрукт – питье в дорогу. Когда эти оборванцы – высоко вскидывая ноги, размахивая руками и что есть мочи напрягая связки (в директорском саду дети, мне кажется, старались петь особенно громко) – шагали на расчерченную поутру длинными тенями пальм спортплощадку, шеренга их смотрелась довольно комично.

В то утро мы наблюдали аналогичный приветственный парад еще дважды.

Среди танцев разных островов, исполнявшихся при мне на Нацусиме, наибольшее впечатление на меня произвел куусааса, «бамбуковый» танец атолла Лосап. Около тридцати мужчин встают попарно лицом к лицу – так, чтобы получился двойной круг, при этом каждый держит по две бамбуковых палки до трех сяку длиной и во время танца постоянно стучит палкой о палку. Либо же бьет палкой в землю, либо ударяет по палке, которую держит танцующий напротив. В то же время все дружно, под бодрые возгласы «Эйсасса, эйсасса», движутся по кругу. Два кольца танцующих, внешнее и внутреннее, двигаются в разные стороны, поэтому обмен взаимными ударами каждый раз совершается с новым партнером. Танцоры периодически показывают настоящие чудеса акробатики – например, разворачиваются друг к другу спиной, а затем, подняв одну ногу, бьют по палке партнера своей, просунув ее назад между бедер. Энергичные возгласы сливаются со звуками ударов, которые напоминают стук, с каким сталкиваются во время фехтования бамбуковые синаи, и всё это необыкновенно будоражит чувства.

Выходцы с одного далекого северо-западного острова танцевали, надев на голову венки из китайских роз и вест-индского жасмина, раскрасив лоб и щеки в красный и желтый цвета, а запястья, щиколотки и предплечья обвив молодыми пальмовыми побегами; в танце они трясли травяными юбками из тех же молодых побегов кокосовых пальм. Некоторые пробили мочки ушей и в них тоже вставили цветки китайской розы. Сначала, подвязав к тыльной стороне правой ладони сложенные крестом молодые побеги, все поводят рукой, мелко подергивая пальцами. Слышится шорох, такой же легкий, как шум гуляющего вдали ветра. Это знак: танец начинается. А далее следует исступленная пляска, во время которой танцоры, громко хлопая себя ладонями по груди и плечам, виляя бедрами и издавая странные крики, обмениваются жестами, имеющими в большинстве своем сексуальный подтекст.

Мелодии тех песен, которые не служили сопровождением танцев, а исполнялись отдельно, были по преимуществу (если не исключительно) печальными. При этом названия многих звучали очень странно. Для примера. Песня острова Сюкку. «Не думая о чужих женах, подумаем о своей собственной».

В городке Нацусимы [76] полюбовался на уши выходцев с весьма удаленного острова. Похоже, мочки им растягивали с малых лет: сейчас они похожи на шнуры и в длину достигают около полутора сяку. Их смотали, словно цепи,