Вот так мы теперь живем - Энтони Троллоп

еще услышит о леди Карбери». Составление обзора вместе с чтением книги заняло у мистера Букера около часа. Он не стал разрезать страницы, а заглянул в те, которые открывались. Мистер Букер так набил руку на подобной работе, что мог проделать ее в полусне. Закончив, он с тяжелым вздохом отложил перо, страдая, что обстоятельства вынуждают его опускаться до такого. Ему не пришло в голову, что на самом деле никто его не вынуждает, что он волен наняться в каменоломню или голодать, если нет иного способа честно преуспеть на избранном поприще.

– Не написал бы я, написал бы кто-нибудь другой, – сказал он себе.

И все же успех книге (в той мере, в какой она вообще имела успех) обеспечил «Утренний завтрак». После эпистолы, приведенной в главе первой нашего рассказа, мистер Брон виделся с дамой и дал ей некоторые обещания. Все их он добросовестно исполнил. Книге отвели целых две колонки и весь свет заверили, что не было еще сочинения разом столь захватывающего и познавательного, как «Преступные королевы» леди Карбери. Именно этой книги ждали годами. В ней соединились кропотливые исследования и блистательное воображение. Критик не жалел ярких красок. На последней встрече леди Карбери была очень ласкова и совершенно неотразима. Мистер Брон дал указания с готовностью, и автор статьи с готовностью им последовал.

Итак, хотя леди Карбери ощущала себя раздавленной, у нее имелись некоторые основания радоваться, и в целом она считала, что еще может преуспеть на литературном поприще. Чек мистера Лидхема, пусть и на маленькую сумму, возможно, сулил в будущем нечто большее. По крайней мере, ее имя было у всех на слуху, и по вторникам на вечерах у леди Карбери обычно бывало многолюдно. Однако и литературные вечера, и литературный успех, и заигрывания с мистером Броном, и разгромная статья в газете мистера Альфа – все это было внешнее течение событий, а подлинную ее внутреннюю жизнь составляла всепоглощающая забота о сыне. Здесь она тоже металась между эйфорией и отчаянием, не позволяя, впрочем, страхам пересилить надежду. А пугало ее многое. Сын отказался даже от той небольшой экономии, к которой вынудила его крайняя нужда. Он не рассказывал матери всего, но она знала, что в последний месяц сезона он охотился почти каждый день. Еще она знала, что у него есть лошадь в городе. Виделись они всего раз в день, когда она около двенадцати заходила к нему в спальню. Все ночи он проводил в клубе; мать понимала, что он играет, и это ее убивало. Зато теперь у сына были деньги на самые насущные расходы, и двое или трое особо назойливых торговцев перестали докучать ей из-за его долгов. Так что пока она утешалась мыслью, что он выигрывает. Однако ее эйфория была вызвана другими причинами. По всему выходило, что Феликс и впрямь возьмет свой приз – и, если да, каким счастьем будет иметь такого сына! Думая об этом почти невероятном счастье, она забывала его пороки, его долги, его ночи, проводимые за карточной игрой, и то, как жестоко он с ней обращался. Насколько она понимала, для начала он сможет рассчитывать самое меньшее на десять тысяч фунтов в год, а со временем сэр Феликс Карбери станет богатейшим из англичан, не принадлежащих к сословию пэров. В глубине души она боготворила деньги, но желала их не для себя, а для сына. Затем она уносилась мыслями к баронским и графским титулам и за мечтами о грядущем величии своего мальчика забывала, что его пороки почти ее разорили.

У нее была еще одна причина для радости, хоть и совершенно абсурдная. Ее сын – директор Южной Центрально-Тихоокеанской и Мексиканской железнодорожной компании! Леди Карбери должна была понимать – и на самом деле понимала, – что Феликс не может принести пользу никакому коммерческому начинанию. Она сознавала, что за этим назначением стоят некие тайные резоны. Промотавшийся двадцатипятилетний баронет, чья жизнь без остатка отдана порокам и беспутству, человек, по мнению окружающих, начисто лишенный совести, – за какие заслуги его сделали директором, что рассчитывают от него получить? Однако леди Карбери, понимая все это, вовсе не ужасалась. Теперь она могла с гордостью говорить о своем мальчике и не преминула письмом сообщить эту новость Роджеру Карбери. Ее сын заседает в одном совете директоров с мистером Мельмоттом! Разве это не знак будущего торжества?

Как читатель, возможно, вспомнит, Фискер уехал утром в субботу, девятнадцатого апреля, оставив сэра Феликса в клубе часов в семь. Весь тот день мать не могла с ним поговорить. Она нашла его спящим в полдень, затем в два, а когда зашла снова, он уже ушел. Только в субботу она сумела его поймать.

– Надеюсь, – сказала она, – во вторник вечером ты будешь дома.

До сих пор она ни разу не просила его удостоить своим присутствием ее литературные вечера.

– А, придет вся твоя публика. Матушка, это так невыносимо скучно.

– Будет мадам Мельмотт с дочерью.

– Глупо волочиться за ней в собственном доме. Все увидят, что это подстроено. А у тебя так убого и тесно!

И тут леди Карбери прямо высказала, что думает:

– Феликс, ты глупец. Я давно ничего от тебя не жду. Я пожертвовала всем и даже не надеюсь на благодарность. Но когда я день и ночь тружусь, чтобы спасти тебя от разорения, ты мог бы хоть немного помочь – не ради меня, конечно, а ради себя.

– Я не понимаю, о каких трудах ты говоришь. Тебе незачем трудиться день и ночь.

– Чуть ли не все молодые люди в Лондоне думают об этой девушке, а у тебя шансы гораздо выше, чем у других. Мне сказали, что на Троицу они уедут из города и что в деревне она будет видеться с лордом Ниддердейлом.

– Она терпеть не может Ниддердейла. Сама так говорит.

– Она сделает, что ей скажут – если не влюбится без ума в кого-нибудь вроде тебя. Почему не сделать ей предложение прямо во вторник?

– Я должен вести дело, как сам считаю нужным. Не подгоняй меня.

– Если тебе лень увидеться с ней в собственном доме, она не поверит, что ты правда ее любишь.

– Как же меня утомила эта любовь! Ладно, я подумаю. В котором часу кормежка зверей?

– Никакой кормежки не будет. Феликс, ты такой бессердечный, что порой я готова полностью устраниться и никогда больше с тобой не разговаривать. Мои друзья соберутся около десяти и пробудут часов до двенадцати. Полагаю, тебе надо быть здесь, чтобы ее встретить. Не позже десяти.

– Если