По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф
– Терпеть этого не могу! – Эдвард слегка передернул плечами. – Чем плохо наше слово «привратник»?
– Я же так и сказала: сын привратника в моем доме… Так вот, они хотят отдать его в колледж. Я сказала, если увижу тебя, то спрошу…
– Разумеется, разумеется, – доброжелательно произнес Эдвард.
Звучит совершенно нормально, подумал Норт. Человеческий голос, естественная интонация. Разумеется, разумеется, повторил он про себя.
– Значит, он хочет поступить в колледж? – кивнул Эдвард. – Какие же экзамены он сдавал?
Какие же экзамены он сдавал? – повторил про себя Норт. Но повторил критически, точно он был актер и судья. Он не только слушал, но и комментировал. Пузырьки всплывали в желтой жидкости уже медленнее, один за другим. Элинор не знала, какие он сдавал экзамены. О чем я думал? – спросил себя Норт. У него было такое чувство, будто он находится посреди джунглей, во мраке, и прорубает себе путь к свету. Но у него были только обрывки фраз, отдельные слова, лишь они должны были помочь ему продраться сквозь заросли человеческих тел, человеческих стремлений и голосов, которые цеплялись и не пускали его, не пускали… Он прислушался.
– Что ж, передай, пусть зайдет ко мне, – с готовностью сказал Эдвард.
– Но я не слишком много у тебя прошу, Эдвард? – спросила Элинор.
– Я для этого и существую, – успокоил ее он.
И это нормальная интонация, подумал Норт. Никакой униформальности. Слова «униформа» и «формальность» соединились в его голове в одно несуществующее слово. Моя мысль состоит в том, подумал он, отпивая крюшона, что где-то в глубине бьет родник, там есть живая сердцевина. В каждом из нас – в Эдварде, в Элинор. Так зачем рядить себя в униформу? Норт поднял глаза.
Перед ними остановился толстяк. Он наклонился и учтиво подал руку Элинор. Ему пришлось наклониться, поскольку его белый жилет заключал в себе внушительную сферу.
– Увы, – сказал он сладкозвучным голосом, который не вязался с его размерами. – Я бы с превеликим удовольствием, но завтра в десять утра у меня совещание. – Элинор и Эдвард уговаривали его сесть и побеседовать с ними. Он покачивался перед ними с пятки на носок на своих маленьких ножках.
– Наплюйте! – Элинор улыбнулась ему, как улыбалась в молодости друзьям своего брата, подумал Норт. Почему же она не вышла за одного из них? Почему мы скрываем все, что так важно для нас? – спросил он себя.
– Чтобы мои директора не дождались меня? Тогда зачем я нужен? – сказал старый друг и повернулся на каблуке с проворством дрессированного слона.
– Да, много воды утекло с тех пор, как он играл в греческой трагедии, – проговорил Эдвард. – В тоге, – добавил он с ухмылкой, следя глазами за округлой фигурой железнодорожного магната, который довольно ловко – будучи опытным светским львом – пробирался сквозь толпу к двери. – Это Чипперфилд, железнодорожная шишка, – объяснил Эдвард Норту. – Замечательный человек. Сын вокзального носильщика. – Он делал маленькие паузы после каждого предложения. – Всего достиг сам… Великолепный особняк… Безупречно отреставрирован… Двести или триста акров, кажется… Свои охотничьи угодья… Просит меня руководить его чтением… Покупает старых мастеров.
– Покупает старых мастеров, – повторил Норт. Ладные короткие фразочки выстраивались в какую-то пагоду, ажурную и аккуратную. Вся целиком она создавала странное ощущение, в котором смешивались симпатия и насмешка.
– Подделки, наверное? – засмеялась Элинор.
– Не будем об этом, – хмыкнул Эдвард. Они помолчали. Пагода растворилась. Чипперфилд исчез за дверью.
– Какой приятный напиток, – сказала Элинор над головой Норта. Он видел ее бокал, который она держала на колене – на уровне его лба. На поверхности плавал тонкий зеленый листок. – Надеюсь, он не крепкий… – Она подняла бокал.
Норт опять взял свой бокал. О чем я думал, когда в последний раз смотрел на него? – спросил он себя. В его сознании образовался затор, как будто две мысли столкнулись и не пропускали остальные. Он ощутил пустоту в голове. Норт покачал бокал. Он был посреди сумрачного леса.
– Значит, Норт… – собственное имя заставило его вздрогнуть, – ты хочешь освежить классику? – продолжил беседу Эдвард. – Рад слышать. У этих стариков есть много интересного. Только вот молодому поколению, – он сделал паузу, – они, судя по всему, не нужны.
– Как глупо! – сказала Элинор. – Я недавно читала одного из них… В твоем переводе. Что же это было? – Она задумалась. Названия не удерживались в ее памяти. – Там про девушку, которая…
– «Антигона»? – предположил Эдвард.
– Да! «Антигона»! – воскликнула Элинор. – И я подумала – точно, как ты сказал, Эдвард, – как это верно, как прекрасно…
Она умолкла, словно испугалась закончить.
Эдвард кивнул, помолчал и вдруг откинул голову и продекламировал:
– «Οὔτοι συνέχθειν, ἀλλὰ συμφιλεῖν ἔφυν»[150].
Норт посмотрел на него.
– Переведите, – попросил он.
Эдвард отрицательно покачал головой.
– Все дело в языке, – сказал он.
И замолчал надолго. Ничего не выйдет, подумал Норт. Он не может сказать то, что хочет: боится. Они все боятся – быть осмеянными, выдать себя. И он боится, подумал Норт, глядя на молодого человека с красивым лбом и скошенным подбородком, который слишком эмоционально жестикулировал. Мы все боимся друг друга. Но что именно нас страшит? Осуждение, насмешка, иной образ мышления… Он боится меня, потому что я фермер (он опять посмотрел на круглое лицо с высокими скулами и маленькими карими глазами). А я его – потому что он умен. Норт взглянул на большой лоб с залысинами. Вот что нас разделяет: страх, подумал он.
Норт сменил позу. Он хотел встать и поговорить с молодым человеком. Сказала же Делия: «Не жди, чтобы тебя представили». Но трудно было заговорить с незнакомым человеком, сказать ему: «Что это за узел у меня в голове? Развяжите его». Но ему надоело думать в одиночку. От этого в голове только завязывались узлы, и перед мысленным взором появлялись разные глупые картины. Молодой человек собрался уходить. Надо сделать над собой усилие. И все-таки Норт колебался. Его тянуло и отталкивало, тянуло и отталкивало. Он начал подниматься, но еще до того, как он встал на ноги, кто-то постучал вилкой по столу.
Крупный мужчина, сидевший в углу, стучал по столу вилкой. Он подался вперед, как будто желал привлечь внимание и произнести речь. Это был тот, кого Пегги назвала «Браун», а другие звали Николаем и чью настоящую фамилию Норт не знал. Похоже, этот человек был навеселе.
– Дамы и господа! – начал он. – Дамы и господа! – повторил он гораздо громче.
– Это что, речь? – насмешливо изумился Эдвард. Он полуобернулся на стуле и взялся за монокль, который висел на черной ленточке, как иностранный орден.
Люди сновали вокруг
