Вальс оставь для меня. Собрание сочинений - Зельда Фицджеральд

– Да заткнись же ты! – выкрикнула она.

– Нет, ты выслушай, Алабама… – начал он.

– Кто, как не ты, все время талдычил, что мы должны вести себя достойно, а сам… посмотри на себя! – кипятилась она.

– Он в норме. Дэвид в полном порядке, – невнятно мямлили попранные гости.

– А вдруг сюда заглянет мой отец? Что он скажет насчет такого порядка? – Алабама обвела рукой этот бедлам. – Это еще что за древние банки? – с презрением допытывалась она.

– Томатный сок. Он хорошо отрезвляет. Я как раз отпаивал им гостей, – пустился в объяснения Дэвид. – Сначала наливаю томатный сок, потом джин.

Алабама ухватилась за бутылку, которую сжимал в руке Дэвид.

– Дай сюда.

Он оттолкнул ее, да так, что она отлетела к двери. Чтобы не наделать лишнего шума, Алабама в падении сгруппировалась, но всем телом сильно ушиблась о косяк. И тут же получила удар крутящейся дверью прямо в лицо. Кровь из носа победно хлынула ей на платье, как нефтяной фонтан из устья новой скважины.

– Сейчас посмотрю, нет ли в морозильнике бифштекса, – деловито сообщил Дэвид. – Сунь нос под кран, Алабама. Сколько сможешь не дышать?

К тому времени, когда в кухне кое-как навели порядок, коннектикутский рассвет пролился, будто из пожарного шланга, на этот пригород. Оба гостя, еле передвигая ноги, побрели спать в ближайшую сельскую гостиницу. Алабама с Дэвидом горестно разглядывали ее синяки.

– Твои решат, что это я, – сказал Дэвид.

– Естественно… и, сколько бы я их ни разубеждала, не поверят ни одному моему слову.

– Думаю, поверят, когда увидят нас вместе.

– Люди всегда верят лучшим выдумкам.

Судья и мисс Милли спустились к завтраку раньше назначенного часа. Они ждали среди осклизлых гор мокрых, разбухших окурков; у Танки, который чуял беду, даже подгорел бекон. Присесть было негде: к одежде всюду липли высохшие круги джина и апельсинового сока.

Алабаму терзала такая головная боль, словно в ее черепной коробке взрывались кукурузные зерна. Синяки она попыталась замаскировать толстым слоем пудры. Кожа под этой маской зудела.

– Доброе утро, – жизнерадостно проговорила Алабама.

Судья ожесточенно заморгал.

– Алабама, – сказал он, – насчет того, чтобы позвонить Джоан: мы с мамой решили, что лучше это сделать прямо сегодня. Ей наверняка требуется помощь с ребенком.

– Да, сэр.

Хотя Алабама предвидела такое развитие событий, внутри у нее все оборвалось, и она ничего не могла с собой поделать. Ей давно было известно, что человек никакими силами не может раз и навсегда заставить окружающих придерживаться собственных мнений о его личности: рано или поздно люди неизбежно наткнутся на его мнение о себе самом. «Вот так-то! – мелькнула у нее дерзкая мысль. – Пока ты не достигла возраста опротестования, родные не имеют права призывать тебя к ответу за то, что сами тебе вдолбили!»

– А поскольку, – продолжал судья, – вы с сестрой явно не в ладах, мы решили отправиться к ней без тебя, завтра утром.

Алабама сидела молча, изучая ночные завалы.

«Предвижу, что Джоан будет пичкать их своими нравственными принципами и россказнями о тяготах жизни, – с горечью сказала про себя Алабама, – а нас умело выставит, по контрасту, своими антиподами. Можно не сомневаться: с этого портрета – как ни крути – мы сойдем исчадьями ада».

– Пойми, – продолжал судья, – в твой адрес я не позволяю себе моральных суждений. Ты взрослая женщина и живешь своим умом.

– Я все поняла, – отозвалась Алабама. – Ты недоволен и не собираешься мириться с таким положением дел. Если я не приму твою точку зрения, ты умоешь руки. Что ж, как видно, я не имею права умолять вас остаться.

– Те, кто не считаются с обязанностями, – изрек судья, – не имеют прав.

Громыхавший молочными флягами и прочим милым реквизитом лета поезд увозил в город судью и мисс Милли. Прощаясь, они сохраняли позицию вынужденного отторжения. На Юг – через несколько дней. Нет, заехать сюда, в пригород, сейчас не получится. Дэвид все равно будет в отъезде – он должен заняться своими фресками, а в его отсутствие Алабаме, по их мнению, лучше бы спокойно посидеть дома. Конечно, они рады успехам и признанию Дэвида.

– Ты не переживай, – сказал Дэвид. – Еще не раз увидимся.

– Так, как прежде, уже не будет, – сокрушалась Алабама. – Отныне нам суждено вечно опровергать тот образ, который они нам приписывают.

– А разве когда-то было иначе?

– Было… но, Дэвид, очень трудно, когда в тебе живут сразу два обыкновенных человека: один сам себе хозяин, а второй бережет милые старые вещицы, ищет любви, надежности и защиты.

– Знаешь, – сказал он, – я считаю, многим это давно известно. По мне, единственное, что мы можем полностью разделять с другими, – это предпочтение определенной погоды.

Винсент Юманс сочинил новую мелодию. Старые мелодии заплывали в больничные окна с шарманок, пока рождался ребенок, а новые песни облетали роскошные холлы и гриль-бары, пальмовые рощи и крыши.

Мисс Милли прислала Алабаме детские вещи и настенную памятку для ванной комнаты с перечнем всего, что нужно подготовить перед купанием младенца. Получив телеграмму о рождении Бонни, она телеграфировала Алабаме: «Моя голубоглазая девочка стала взрослой. Мы так гордимся». В одном слове «Вестерн юнион» сделал забавную опечатку: «голобоглазая». В материнских письмах всегда содержалась просьба вести себя как следует, что наводило на мысль о некоторой безалаберности Алабамы и Дэвида. Перечитывая их, Алабама будто бы слышала, как на медленный скрип проржавевших пружин накладывается ржавое кваканье лягушек в кипарисовых болотах близ родного дома.

Нью-йоркские реки покачивали береговыми фонарями, словно электрическими гирляндами; болота Лонг-Айленда распространяли сумерки на свою синюю Кампанью[27]. Сверкающие огнями здания расцвечивали небо всевозможными цветами, превращая его в лоскутное одеяло. В сентиментальных сумерках уничтожали себя обрывки философии, осколки прозорливости, клочки видений кончали с собой. Плоские болота то краснели, то чернели, а по краям таили злодейство. Да, именно такую музыку сочинял Винсент Юманс. В лабиринте сентиментальностей джаза Алабама и Дэвид ритмично качали головами, кивали друг другу с разных концов города, мысленно мчась к месту встречи, и обтекаемые тела удерживались на форштевне пригорода подобно металлическим фигуркам на стремительно мчащейся крышке радиатора.

Они гордились собой и малышкой, небрежно демонстрируя широкий жест: пятьдесят тысяч долларов, спущенные в течение двух лет на придание лоска барочному фасаду своей жизни. По существу, самый заядлый материалист – это не кто иной, как художник: он требует от жизни двойную цену плюс компенсацию за износ и за эмоциональные издержки.

В те годы люди вкладывались в богов.

«Доброе утро, – в мраморных вестибюлях приветствовали клиентов банковские служащие, – не желаете ли оформить вексель на Афину Палладу?» Или: «Прикажете записать Диану на счет вашей супруги?»

Поездка на крыше такси