Игры современников. Записки пинчраннера - Кэндзабуро Оэ
В тот день обстоятельства складывались для жены особенно неблагоприятно. Ее разбудил Мори, чтобы она сменила обмоченную еще на рассвете простынку, потом позвонили из группы Ооно, чтобы я выходил. Точно недовольная птица, она нахохлилась, замкнулась в себе и не удостоила даже взглядом снежные сугробы. Мне пришла в голову мысль, не воплотились ли в мою жену, собравшись вместе, все тени, сбежавшие с улицы, где стало так необычно светло, ха-ха! В одинаковых пальто, в одинаковых шапках, в одинаковых шерстяных шарфах, в резиновых сапогах, доходивших нам до колен, – в таком виде мы вышли с Мори из дому. Встречавшиеся на прорытой в снегу узкой тропинке прохожие, чье сонное воображение, подстегнутое снегопадом, пробудилось, удивленно смотрели на нас. Вернувшись домой, они, наверно, снова вышли на улицу, чтобы насладиться снегом, и, может быть, кто-нибудь из них говорит:
– Странная пара, этот взрослый и ребенок. Совершенно одинаковые с головы до ног. Даже головы у них одинаковые, два огурца, большой и маленький, нет, это не отец и сын, а братья, и один из них – карлик.
В тот день мы с Мори шли встречать руководителя движения против строительства атомной электростанции на юге Сикоку, который прибыл на Хонсю рейсовым пароходом, а потом пересел на поезд Синкансэн – скоростной линии железной дороги. Он интересовался мной потому, что я уже десять лет был неразрывно связан с группой Ооно. «Десять лет со дня облучения» – руководитель движения обязательно употребит эти слова; во время нашей беседы он будет задавать мне вопросы о тех тяготах, физических и моральных, которые я в связи с этим испытываю. Снедаемый постоянной тоской, я не смогу передать свои истинные чувства и мысли и буду говорить самые общие вещи. Тем более что руководитель движения из далекой провинции, чтобы доложить потом обо всем пославшей его организации, будет подробно и обстоятельно записывать мои слова. Но поскольку в прошлом я был инженером и имею опыт работы на атомной электростанции, то я обязательно скажу о неверном толковании проблем научного характера. Так что для него, руководителя движения, я ни в коем случае не окажусь человеком совершенно бесполезным.
Я ходил на самые разные митинги протеста против строительства атомных электростанций в первую очередь для того, чтобы встречаться с Ооно. Если бы я уходил из дому без убедительного предлога, порожденного нашим атомным веком – борьбы против строительства атомных электростанций, – жена бы сделала все, чтобы помешать моей встрече с Ооно. Но жена тоже человек атомного века – разве могла она возражать против борьбы со строительством атомных электростанций, одна из которых, по ее глубокому убеждению, была виновна в облучении ее мужа и разрушении в его организме красных кровяных телец, в рождении ребенка, подобного нашим детям, и лишении ее возможности производить на свет здоровых детей? Жена очень гордилась тем, что училась когда-то на медицинском факультете; так могла ли она повернуться спиной к гражданскому движению протеста против строительства атомных электростанций, несмотря на то, что возглавляла его Ооно?
В этом причудливо переплеталось комичное и трагичное, ха-ха, но временами моя жена сама, казалось, сомневается – может быть, облучение плутонием тут ни при чем и что-то неладное произошло в ее собственном, материнском организме. Именно поэтому она, возможно, прониклась еще большей ненавистью к атомным электростанциям, стараясь убедить себя в том, что именно они повинны во всех ее несчастьях.
– Идем на платформу Синкансэн. Это та самая платформа, Мори, с которой ты ездил к бабушке.
– Да, Синкансэн!
Так переговаривались мы с Мори в толчее Токийского вокзала у выхода на платформу Синкансэн, и тут я выпустил руку Мори, которую до этого крепко сжимал. Нужно было купить перронные билеты. Я направился было прямо к окошку кассы, но, увидав, что перед ним стоит человек пять-шесть, неловко потоптавшись, повернулся и пошел в конец очереди. Я рассеянно смотрел по сторонам. В костюме, предназначенном для хождения по глубокому снегу, было слишком жарко, и я находился в каком-то полубессознательном состоянии. Купив перронные билеты, я протянул один из них Мори, который, как я думал, стоит у меня за спиной, но Мори исчез!
Толчея переместилась от контроля у выхода на платформу Синкансэн вправо, к центральному входу. Я кричал громко, но мои крики мгновенно растворялись в шуме толпы.
– Мори, Мори!
Все было напрасно.
Я кричал, а толпа безжалостно толкала меня и несла за собой, и мне с трудом удавалось сохранять равновесие. Я решил остановиться у центрального входа – ведь у Мори нет перронного билета. Пока я нервно оглядывался в сторону контроля, новый поток пассажиров потащил меня к проходу на платформу линии Кёхама, Яматэ и Центральная. В конце концов мне удалось вырваться из толпы и вернуться к выходу на платформу Синкансэн, но Мори и след простыл. Судя по времени, экспресс Хикари, который я встречал, уже пришел. Не зная, что предпринять, я нерешительно, поминутно оглядываясь, прошел контроль и одним духом взбежал по лестнице на платформу, к которой прибывал экспресс Хикари. Там уже стояли встречавшие – два молодых человека с флагом группы Ооно.
– Хорошо, что пришли! Из-за снежных заносов поезд опаздывает на целый час, – сказали они, как обычно, бесстрастно.
– Только что где-то здесь исчез мой сын. Пойду разыщу его и сразу же вернусь.
– Пропал Мори? Уж не ЦРУ ли или Американская комиссия по атомной энергии здесь замешаны?
– Не может быть! – закричал я.
– Почему? Как это «не может быть»?
Молодые люди, которые привыкли организовывать демонстрации и всегда готовы к активным действиям, захваченные дикой фантазией о существовании некоего международного заговора, тут же окликнули проходившего мимо сотрудника железнодорожной полиции. Тот стал подробно записывать в блокнот: имя пропавшего, возраст, пол, место жительства, профессию отца. Хотя Мори было уже восемь лет, чужому он ни за что не скажет своего имени, поэтому объявлять по радио об исчезновении мальчика было бессмысленно. Кроме того, пропавший Мори не проявит никакого беспокойства, что позволило бы окружающим понять – пропал именно он.
– Ему восемь лет, но… От рождения с черепом у него не в порядке… и, даже поняв, что потерялся, плакать он все равно не будет…
– Вы говорите, с черепом не в порядке – это заметно?
– Была опухоль – ее удалили! Что в этом противоестественного?
Нужно пойти в участок и проделать все необходимые формальности – как это у них все просто! Молодые люди, которым
