Ночная Земля - Уильям Хоуп Ходжсон

деревце. Одинокая жердь торчала почти рядом с плосковерхой скалой, на которой расположилась Дева. Пока я занимался делом, Дева стояла на страже и не закрывала рта. Пока внимание мое было поделено между ее милой болтовней и собственным спешным делом, дух мой ощутил приближение опасности. Дева почувствовала то же самое; она вдруг умолкла и посмотрела на меня с некоторой тревогой… Едва я взял шест в руки, позади нас в густых зарослях послышался топот.

Я немедленно оглянулся. К нам приближался Горбатый человек, коренастый и могучий. Я не успевал вовремя достать Дискос; враг уже тянулся к самым моим ногам, поэтому я ударил Горбатого острием шеста, глубоко вошедшим в его тело. Горбач испустил вой, в котором мешались животные и разумные нотки, и вцепился в древко, нанесшее ему жестокую рану. Тем временем я выхватил Дискос и буквально в одно мгновение раскроил его едва ли не на две половины – не без жалости в сердце.

Враг мой умирал, но в лесу топотали новые ноги, и я торопливо обернулся к Деве. Наани стояла за моей спиной и держала в руке нож. Обхватив Деву левой рукой, я двумя прыжками перескочил вместе с ней на вершину скалы и немедленно повернулся назад, ибо из-за деревьев толпой валили Горбачи.

Кажется, их было чуть более двадцати – около двух дюжин, – и я понял, что мы умрем, ибо не может один человек устоять в подобном сражении, сколь бы силен и быстр он ни был.

Впрочем, я не отчаивался… сердце мое переполняли великий страх за Наани и сливавшаяся с ним высокая радость. В тот день я был готов на подвиг ради нее. Вы скажете, что подобные чувства и такая любовь сродни сердцу варвара. Быть может, вы правы, но я человек, а именно так, не иначе, подобает поступать людям.

Тот, кто осудит меня, осудит все человечество… тщетны любые речи, пусты всякие сожаления: нельзя считать добродетелью нерешительность – тот, кто первым убьет врага, получает шанс дожить и до конца сражения. Так было всегда, есть ныне и будет до конца времени… нельзя уцелеть, цепляясь за столь любезные многим сердцам возвышенные идеалы.

Но лучше будет вернуться от размышлений к повествованию. Горбатые бежали удивительно быстро, первые уже лезли на скалу, словно пантеры, которые молча берут добычу; впрочем, я заметил, что все они несколько ниже ростом только что сраженного мной. Воистину, тогда я весь превратился в скорость и мысль: быстрыми движениями Дискоса скосил головы троим Горбачам, а четвертому нанес смертельный удар в лицо металлическим сапогом. Всей своей силой, всем боевым мастерством пытался я сохранить наши жизни.

После начала сражения миновало буквально несколько сердцебиений, но времени перевести дыхание не было. На скалу вскочили еще трое Горбатых; один ударил меня камнем, зажатым в руке; броня моя зазвенела, и я отшатнулся, все же успев сразить одного из врагов.

Наани поймала меня за руку и помогла устоять, и я убил Горбача, державшего камень, – в тот самый миг, когда он собрался нанести мне второй удар. Снова укрепившись на ногах, я обратился к третьему врагу. Ему было некуда деваться – даже если бы это и входило в его намерения, – но он издалека прыгнул на меня. Вовремя увидев его, перехватив Дискос обеими руками, я поразил Горбатого в среднюю часть тела, раскроив его еще на лету. В это мгновение из-за края скалы вылезли еще двое… кто-то из них схватил меня за ноги, и я рухнул на спину, получив жестокий удар, пока тело Горбатого еще находилось в воздухе. Перелетев через меня, мертвая туша рухнула на скалу и, перевернувшись, свалилась вниз.

Падение потрясло меня, а руки Горбачей тянулись к краю скалы. Невзирая на все старания ранить их, я попадал только по камню и лишь по счастью не повредил оружие. Но в тот самый миг, когда они готовы были стянуть меня на землю, я нанес добрый удар, отхватив плечо одному из них. Высвободившись из его хватки, я жестоко ударил металлическим каблуком по пальцам другого и раздробил их.

Я ощутил, что Наани помогает мне подняться на ноги, заметив мою неуверенность. Тут Горбатые хлынули на скалу. Нам повезло: они могли залезть лишь с одной стороны, остальные стороны камня оказались крутыми и гладкими. Это и помогло нам спастись.

А пока я стоял, преграждая путь врагам, и рубил их, быстро вращая Дискосом… великое орудие светилось и ревело, заставив врагов отступить. Я бросился вперед, пользуясь растерянностью нападавших, и поразил переднего; получив удар в голову, он умер, еще не осознав, что произошло. Но сам я оказался в ужасном положении: Горбачи окружили меня со всех сторон и принялись молотить меня камнями. Получив тяжелые удары в грудь, спину и голову, ощущая, как проминается под ударами металл, я решил, что пришел миг моей смерти. И тут до меня донесся горестный вопль, вырвавшийся из уст Девы; голос ее заново воспламенил во мне жизнь. Серая мгла ярости заволокла все кругом, а я рубил, и рубил, и рубил – забыв обо всем, кроме врага. А когда пелена рассеялась, вокруг на скале валялись убитые Горбачи, и Наани поддерживала меня; кровь текла по моему телу из ран, панцирь был покрыт глубокими вмятинами.

И я медленно повернулся к ней; Наани поняла, что я собрался спросить, цела ли она, но сердце ее терзалось: ведь я был настолько изранен. Воистину, я отменно сражался и не знал только, цела ли она.

Сознание быстро вернулось ко мне, однако я предельно ослаб и едва стоял на ногах. Теперь нужно было только добраться до плота и оттолкнуть его от берега.

Медленными движениями приблизившись к краю скалы, я огляделся, чтобы убедиться в том, что Горбатые убрались прочь; Дева помогала мне не упасть.

В этот момент появились последние враги, их было пятеро. Горбатые ползли, стремясь застать меня врасплох. Собрав все силы, я оторвался от Девы, потому что должен был вступить в эту схватку, пока еще мог это сделать. Первым же ударом я поразил одного из Горбачей в голову; он упал бездыханным, однако же я ослабел в большей степени, чем мог предположить; ноги мои подкосились… Так, стоя на коленях, спиной привалившись к камню, я пытался отразить натиск врагов, впрочем, робевших перед Дискосом, который двигался теперь в моих руках не столь уж быстро.

Тут Наани торопливо спустилась со скалы и забежала за спины Горбатых; я хотел крикнуть ей, чтобы она устремилась к плоту, но даже голос покинул мое