Виктор Некрасов - По обе стороны океана (сборник)

Вы переслали рукопись в Париж, она была опубликована в «Континенте». После этого Снегирев закусил удила. Решил отказаться от советского гражданства, бросить паспорт в лицо Брежневу. Сопроводительное письмо — отношу его к блесткам литературы сопротивления — написано зло, метко, уничтожающе. Уничтожил он себя: если ему в какой-то степени простили «Мама моя, мама», то за письмо посадили в тюрьму. Умер он в тюремной больнице в 1978 году.

Вернемся к хронологии.

13.1.76

Дорогой Лева…

Добралось, наконец, через 2 1/2 месяца и твое письмо до меня… Кстати, не было от тебя письма, на которое я бы не ответил. Не говоря уже о почтовых открыточках из разных европейских городов на Красноармейскую…

О твоей книге[70]. Брался за нее с опаской. И не потому, что она толстая (нет на вас всех, и на А. И. в том числе, Асе Б.[71]!), а потому что я, как бывший красноармеец, не люблю, когда ее — Красную Армию — топчут. Боялся, что и ты это сделал…

Прочел (пока первую часть, военную) и увидел, что это не так. Я сам в Германии в те дни не был, поэтому не мне судить… Твоя позиция (тогда) была единственно правильная. То же, что ты рассказал о политработниках, — это впервые в военной литературе. И их, таких, топтать и разоблачать надо. И ты это сделал. Спасибо! А солдаты… Думаю, что это получилось, образовалось не только из-за приказов (посылайте посылки! а потом расстреляем!), а по другим причинам — солдатской отходчивости и жалостливости. Это я видел в Зап(адной) Украине… Вели на расстрел, а потом кормили, скручивали цигарки, — ах ты, глупый, глухой Фриц…

Единственное, что я не понял, — это как ты все в деталях, в разговорах запомнил. Они все очень живые, достоверные. Талант восстановления? За это хвалю. Веришь…

А насчет человеческих потерь… Уходят, уходят, уходят друзья… Увы, да… Но не по моей, во всяком случае, вине. Я писал всем. Отвечало 10 процентов… И решил (не без основания), что меня боятся…

Я ЗА ЗА ЗА контакты!!! Всеми способами. И за то, чтобы не бить, не подковыривать друг друга.

Бекицер — обнимаю тебя и Раю.

27 октября 1979 года мы в Москве хоронили нашего общего друга Исаака Крамова. Я дружила с его женой, Леной Ржевской, с юных лет. Виктор дружил с Изей и с его братом — они оба тоже киевляне.

29.10.79

Дорогой Вика, нам обоим кажется, что за невозможностью быть, Вам захочется, нужно будет знать, как все это произошло.

Изя с Леной и Олей[72] уехали в Ялту — праздновать Изино 60-летие 19 октября и Ленино — 27-го. К ним присоединились друзья. Отпраздновали Изин юбилей тихо и радостно…

Последние его слова были: «Посмотри, как хорошо!»…

27-го — гражданская панихида в Союзе.

Человек сто. Первым говорил Игорь Виноградов, сквозь слезы: «Трудный век… все блуждали… Изя — со многими… Но он раньше других вышел на верный путь, — путь истинного благородства, нравственности и не сворачивал с него…»

После Виноградова говорил Наровчатов. Изя и в гробу лежал красивый и молодой. А Сережа — старый-престарый. Он естественно вспоминал только хорошее, рассказывал, как они с Изей еще перед войной прыгали с парашютом с крыла самолета и потом в комбинезонах, сияя, как новенькие полтинники, ввалились прямо на семинар Сельвинского… Давид Самойлов сказал о своем друге, настоящем русском литераторе, скромном, с истинным понятием о чести, а значит, и о слове… Прочитал стихи, которые написал на Изин юбилей…

Повезли на Кунцевское кладбище. Потом на поминки к ним на Ленинградский поехало человек 40. Пили, ели, многие друзья из разных эпох его жизни о нем говорили… Он знал, что его любят. Но не в такой степени, не в полной мере…

Игорь Виноградов предложил выпить за отсутствующих, за Вас и за Бориса Слуцкого (Борис звонил все эти дни из больницы). Вот с Асей, Игорем, с Немой и его Женей[73] мы и выпили за Вас.

Говорили и о том, что главную книгу, которую Изя писал все эти годы, необходимо собрать. Те отрывки, что мы слышали, — прекрасны!

Но зная, как Вам был дорог Изя (они оба неизменно жадно про Вас расспрашивали, и мы делились тем, что знаем…), мы и решили написать Вам. Разумеется, это письмо только Вам. Личное…

Мне «По обе стороны Стены»[74] так же понравилось, как и предшествующие. Но об этом уже писала…

Когда мы рассказывали уже здесь на Западе, о московских похоронах, о московских поминках, — поняли, — ведь в те дурные годы эти собрания стали последними прибежищами свободного слова. И встречи на поминках — тоже. Тогдашние клубы… Тогдашняя гласность…

12 ноября 1980 года мы улетели в Германию по приглашению Генриха Белля. Через два месяца нас лишили советского гражданства.

В апреле 81 года мы впервые поехали в Париж и встретились с В. Некрасовым.

Из дневника Р. О.:

Очень хорошо было с Викой, он всей душой дома, расспрашивает жадно обо всех. Он мало постарел, энергичен, подтянут, совсем не пьет.

Сначала он был у Фимы[75], потом на Левином чтении[76], после чего мы небольшой компанией пошли в его любимое кафе «Эскуриал». Они с Фимой наперебой рассказывали о подлинном «Эскуриале». В. Н. нас порадовал. Тоже совсем мало изменился. По тому, что я дома читала, мне (и не только мне) казалось, что он здешней жизнью наслаждается. Да, он любит Париж, любит парижские кафе, когда столики вынесены на улицу… Но и жизнь дома для него необыкновенно важна. Е.Г. считает, что В.Н. живет только тем, что происходит в Москве, в Киеве. Он, действительно, все помнит, хочет знать каждую деталь…

3–4 августа 1981 года мы увиделись с В. Некрасовым на летних курсах славистов в г. Аахене, — эти курсы называются «Сахаровский университет».

Спортивный, легкий, моложавый. Показывает маленькую черную сумку, ремень через плечо: «С этой сумочкой проехал полмира».

За 4 года эмиграции насчитал 18 стран, к моменту нашей встречи еще прибавилось.

Маленький киевлянин собирал марки, любил рассматривать карты, мечтал о путешествиях. Фантазия рисовала самые экзотичные страны мира. И вот, не было бы счастья… Впрочем, я никогда не слышала от В. Некрасова, чтобы он называл эмиграцию несчастьем. Хотя явно, — и чем дальше шло время, тем больше тосковал по родине. И, конечно, ощущал отсутствие читателей.

У Л. был доклад «Фауст в России», у меня — «Последний год жизни Герцена». В. Некрасов рассказывал о советской литературе. Тут мы впервые услышали: «Вопреки сильнейшему зажиму появляются талантливые книги…» После его выступления долго сидели у нас в комнате. На следующее утро я бегала звонить в Москву, — спрашивать, как сдала вступительные экзамены наша внучка Катя.

Из письма.

«Мы были на встрече с автором книги «В окопах Сталинграда». Очень интересно и нам близко. Он еще не читал другой книги[77] на ту же тему»

6.8.81

Едем в Бретань через Париж. Вика нас встречает, везет к Кривошеиным[78] (они летом живут в доме Ст. Татищева, пока он с семьей в отпуске). Мы там ночевали. Утром Вика водил нас по своим любимым парижским уголкам, а потом везет на другой вокзал Мон-парнас. Говорит, что больше всего любит Париж именно в августе.

22.11.81

Дорогие Лева и Рая!

Со всех сторон, разными путями получаю от вас приветы, а сам молчу, как пень. Свинство!..

Как жизнь? Довольны ли? Говорят, что у вас хорошая квартира. И с работой как будто не плохо?

Но больше всего меня интересует, как прошел вояж на какой-то там «Queen»[79]. Жду подробнейшего отчета. И вообще хочу общаться. Но не знаю как. Как будто и рядом, да все как-то не совпадаем, не пересекаемся.

Короче — приезжайте в Париж. Просто так. Без дела. Ей-Богу, не плохой городишко.

Обнимаю и хочу!

Вика.

Из дневника Р. О.

27.11.82

Вика порвал с «Континентом» (ему Максимов прислал письмо: «Господин Некрасов, «Континент» в ваших услугах больше не нуждается»).

Он печален, сейчас счастлив, что с друзьями Лунгиными, а что потом…

Одиночество в его любимом Париже. Нет, жить там не могла бы.

Из писем.

30.1.83

Вика Некрасов был здесь несколько дней. 40 лет Сталинграда, интервью, выступления. Он у нас жил, мы подолгу разговаривали, вспоминали. Давно мне не было так хорошо с человеком, которого я, в сущности, раньше едва знала, встречались мы дома считанное число раз… очень люблю его как писателя, да и здешние встречи были неизменно хороши. А тут наедине на редкость родное. Вот чего не хватает так сильно…

Вика читал нам новую повесть «Саперлипопет» (название непроизносимо!). Чтение — ритуал. Выключить телефон. Не открывать дверь — нас ни для кого нет дома. (На Красноармейской даже объявление иногда вывешивали «Нас нет дома».) Выключить верхний свет. Вика к этому ритуалу относится очень серьезно. Поставить удобно торшер, примеривал, откуда удобнее слушать.