Цянь Чжуншу - Осажденная крепость

— Это я из-за тебя не смею к своим показаться, а со своей тетушкой ты каждый день видишься в конторе. Если она так хороша, вот и жила бы у нее!

— Да, она относится ко мне лучше, чем ты. И родные мои лучше твоих. И я буду часто к ним ходить, ты меня не удержишь.

Хунцзянь не мог превозмочь упрямства жены. Он посмотрел на нее долгим, злым взглядом, затем направился к выходу, резко распахнул дверь и едва не сшиб с лестницы няньку Ли.

— Ну как, все подслушала? Беги, докладывай, испугался я вас!

Когда он вернулся из редакции, Жоуцзя уже спала. Весь следующий день они не разговаривали. На третий день он не выдержал и стал преувеличенно громко ставить на стол посуду, но жена делала вид, что ничего не замечает. Наконец он заговорил первым:

— Ты умерла, что ли?

— Это ты меня спрашиваешь? Нет, я не умерла, не радуйся! Просто я смотрю, что ты еще умеешь делать, кроме как стучать палочками и тарелками.

— Порой мне действительно хочется задать тебе трепку, — вздохнул Хунцзянь.

— Мне кажется, скоро дойдет и до этого! — смерила его взглядом жена. Все же они заключили очередное перемирие, хотя и не ушли от выяснения, кто первым начал ссору и кто подлил масла в огонь. Но это были уже отголоски бури.

Среди сотрудников агентства, куда ходил теперь Фан на службу, оказалась его знакомая, которую видел он раньше в доме Су Вэньвань — та самая госпожа Шэнь, что по рекомендации Чжао редактировала отдел «Семья и женщина». Теперь ей поручили также «Культуру и искусство». Внешне она мало изменилась, и запах от нее исходил прежний, но в ее туалете меньше чувствовалась парижская мода, а в речи реже встречались французские выражения. За этот год круг ее знакомств так расширился, что Фана она давно забыла, но когда он представился, кокетливо воскликнула:

— Как же, помню, помню! Как быстро летит время! Вы совсем не переменились, а вот я постарела. Если б вы знали, господин Фан, как остро переживаю я все, что творится вокруг! Вы давно видели Су Вэньвань?

Хунцзянь ответил, что встречался с ней в Гонконге.

— Ах, что же это я! — Она игриво ударила себя по затылку. — Она же на прошлой неделе писала мне, что видела вас, что вы очень мило беседовали… Еще дала мне кое-какие поручения, но я совсем закружилась, никак не соберусь выполнить их.

В ответ на эту явную выдумку Хунцзянь усмехнулся про себя, а вслух спросил, чем занят господин Шэнь. Она сделала большие глаза, поднесла палец к губам — и впрямь француженка! — огляделась вокруг и зашептала:

— Он ушел в подполье! Это же такой известный человек, японцы и лжеправительство в Нанкине[151] пытались перетянуть его к себе, вот и пришлось… Только вы никому не говорите!

Фан затаил дыхание, отступил на несколько шагов и дал обет молчания, а вечером рассказывал Жоуцзя, как все-таки тесен мир — недавно столкнулся с Су Вэньвань, а теперь встретил эту особу. Но Жоуцзя холодно заметила:

— Да, мир тесен. Глядишь, скоро и еще одна встреча будет.

— С кем же?

— Будто не догадываешься! А сам покраснел.

Тут Хунцзянь понял, что она имеет в виду Тан Сяофу, и рассмеялся:

— Ерунда! Я о ней совсем не вспоминаю. Ну, а если даже и встречу, что тогда?

— Спроси сам себя.

— Это ты, глупышка, никак не можешь забыть о ней. А она небось уже замужем, стала матерью. Встретит меня, так и в лицо не узнает. Какой я был тогда наивный, как серьезно относился к любви! Только после свадьбы начинаешь понимать, что твой избранник совсем не такой человек, каким ты его представлял. Пока он и она встречаются до брака, оба скрывают свое настоящее «я» — где же им как следует узнать друг друга. Лучше уж старорежимный брак, когда жених с невестой совсем не были знакомы.

— Ты кончил свою речь? Тогда я вот что скажу: во-первых, это ты стал таким безразличным, а я и сейчас отношусь к любви очень серьезно. Во-вторых, ты — настоящий сын своего отца: чем дальше, тем больше тоскуешь о старине.

— Что значит «безразличным»? Разве я плохо отношусь к тебе? Я же говорил вообще, а ты сразу же прицепилась. Ты ведь тоже можешь сказать, что только после свадьбы узнала мое настоящее лицо.

— Вот сейчас ты изрек истинную правду.

— Ты еще слишком молода, вот поживешь с мое, узнаешь, что с нами не произошло ничего необычного.

— Едва исполнилось тридцать, а уже в старики записался. Так делают те, кому на роду написано умереть молодым. Но я еще раньше умру от расстройства нервов.

— Вот ты женщина с образованием, а замашки у тебя старорежимные — шантажируешь мужа тем, что скоро уйдешь из жизни. Только в прошлом имели при этом в виду нож, веревку или мышьяк, а ты ссылаешься на нервное расстройство. Может, в этом и состоит духовный прогресс?

— Зачем мне шантажировать тебя? Придется умереть — и умру. Но ты не радуйся заранее, я и тебя не пощажу.

— Ну вот, опять ссора назревает. Спи лучше, утром рано на службу. Закрывай свои красивые глаза, а то завтра будут красными — тетка учинит мне допрос!.. — Тут Хунцзянь задумался о своем. Сейчас при разговоре о возможности встретить Тан Сяофу у него в душе ничто не шевельнулось. А если он действительно столкнется с ней лицом к лицу? Наверное, так и не шевельнется. Того человека, который год назад любил Тан, давно уже нет. И нет того Хунцзяня, что боялся Су, и того, что соблазнял Бао, — они тоже давно умерли. Он похоронил в памяти многие прежние свои «я» и лишь изредка оплакивал в душе утраченные чувства. А иные из собственных его ипостасей вроде бы умерли на пути его жизни и остались валяться на обочине дороги; они тлеют, их клюют птицы, и все же они неистребимы — например, тот Хунцзянь, который когда-то купил поддельный диплом.

Шел третий месяц работы Хунцзяня в агентстве, когда он однажды наткнулся на объявление, подписанное обычным псевдонимом госпожи Шэнь. В нем сообщалось, что вопреки распространившимся злонамеренным слухам она никогда не интересовалась политикой, а все свои силы отдавала журналистике. «К чему бы это?» — подумал Фан и стал справляться в редакции, в чем дело. Оказалось, что ее муж согласился служить марионеточному правительству и вместе с ней отбыл в Нанкин. Хунцзянь вспомнил: Синьмэй в Гонконге предупреждал, что так может случиться, и сел за письмо: рассказал приятелю о происшедшем, спросил, сыграл ли тот свадьбу и почему не пишет.

Узнав о поступке Шэнь, Жоуцзя сказала:

— Жалко, конечно, что так случилось, но в этом есть и хорошая сторона. Уж очень однообразные были материалы в ее «Семье и женщине», каждый день одно и то же. Хорошо еще, что это газета, — люди прочитали, выбросили и забыли. А собери она всю эту писанину в одну книгу — вот посмешище было бы! Знаешь, такой раздел и я могу редактировать. А ты мог бы взять на себя «Культуру и искусство».

— Ну, я не так самоуверен, как моя женушка. Совсем не просто бывает подобрать материал! Впрочем, ты не подозреваешь, что это я помещал в разделе «Полезные советы» заметки вроде: «Если поверх соевого соуса налить тонкий слой кунжутного масла, соус не заплесневеет».

— Что ты знаешь о соусе и масле? Небось у няньки подсмотрел?

— Твоя нянька еще должна у меня поучиться! Как-то госпожа Шэнь пристала ко мне, говорит, что справочный кабинет должен снабжать ее материалами. А я не выношу ее запаха, вот и пришлось пообещать, чтобы поскорее ушла. Я разыскал старый «Справочник домохозяйки» и для каждого выпуска «Семьи и женщины» выписывал оттуда по нескольку заметок. Вот если бы ты пришла ко мне за материалами, я не торопился бы отделаться, от тебя ведь не пахнет!

— Как ты нехорошо говоришь, даже слушать противно. Узнает она, как ты ее третируешь, не миновать тебе допроса с пристрастием в «доме номер семьдесят шесть»![152]

От шутки жены Хунцзянь вдруг посерьезнел:

— Я думаю, что дольше оставаться в Шанхае нельзя. Теперь ты понимаешь, почему я не хотел сюда ехать?

Недели через три, в субботу, Хунцзянь вернулся домой раньше обычного. Жоуцзя встретила его словами:

— От Синьмэя пришло письмо заказной авиапочтой; я подумала, что там что-нибудь срочное, и распечатала. Извини.

— От Синьмэя? Давай сюда! — закричал он, меняя обувь.

— Можешь не торопиться, ничего важного. Зачем было отправлять заказным? Я перерыла весь дом, пока нашла твою печатку, почтальон терпение потерял. Лучше бы послал несколько простых, а то ведь первый раз нам в Шанхай пишет.

Зная, что жена настроена против Синьмэя, Хунцзянь не придал значения ее словам. Послание оказалось очень коротким: мол, твое письмо получил, об отъезде Шэней уже наслышан. В Шанхае становится все тяжелее, поскорее приезжай в Чунцин — может быть, удастся устроиться в то же учреждение. Хлопоты по переезду может взять на себя управляющий той транспортной конторой, которая доставляла в Шанхай твои чемоданы. В конце была приписка: «Жена почтительно приветствует госпожу Фан».