Дональд Бартельми - Шестьдесят рассказов

— Темнишь?

— Не без этого.

— А что это за парень?

— Не знаю, я только знаю, что он из Антверпена, а больше ничего не знаю.

— Изумрудная Биржа?

— Наверное.

— А что это у него за конвертики в руках?

— Запечатанные предложения цены?

— Слышь, Пустобрех, глянь-ка сюда.

— Как тебя звать, парень?

— Мое имя Дитрих фон Дитерсдорф.

— Врешь ты что-то.

— Ты не веришь, что мое имя это мое имя?

— Слишком уж шикарное имя для такого задрипанного типа, как ты.

— Меня не смутишь и не остановишь. Глянь-ка сюда.

— А что это у тебя?

— Серебряные талеры, друг мой, талеры, большие, как ломтики лука.

— Это деньги что ли, верно?

— Верно.

— И что я должен сделать?

— Уснуть.

— Уснуть на своем посту, прямо здесь, перед дверью?

— Верно. Так сделаешь ты это?

— Я могу. Вот только стоит ли?

— Откуда исходит это «стоит ли»?

— Из моего разума. У меня есть разум, он кипит и пылает.

— Ну так разберись с ним, мужик, разберись с ним. Сделаешь?

— Сделаю ли я? Сделаю ли я? Я не знаю!

— Где мой папа? — спросил изумруд, — Где мой папочка?

Молл выронила стакан и даже не взглянула на брызнувшие осколки.

— Твой отец.

— Да, — сказал изумруд, — у всех есть отцы, чем я хуже?

— Его здесь нет.

— Замечаю, — сказал изумруд.

— Я никогда не знаю точно, что ты знаешь и чего не знаешь.

— Мой вопрос вызван самым искренним недоумением.

— Это был Деус Лунус. Лунный бог. Называемый иногда «человек-на-Луне».

— Чушь! — сказал изумруд, — Я не верю.

— Ты веришь, что я твоя мать?

— Верю.

— Ты веришь, что ты изумруд?

— Я изумруд.

— Когда-то, — сказала Молл, — женщина ни за какие коврижки не стала бы пить из стакана, куда заглянул месяц. Из страха подзалететь.

— Но ведь это же суеверие, да?

— Да? — сказала Молл, — Ничего себе суеверие.

— Мне казалось, что луна имеет женскую природу.

— Ты забываешь о многообразии культур. Для одних культур и исторических периодов это верно, для других — нет.

— Что ты чувствовала? На что это было похоже?

— Не самый подходящий предмет для обсуждения с ребенком.

Изумруд обиженно надулся. Всплески зеленого света.

— Ну, далеко не худший из эпизодов. Далеко не худший. Мой оргазм продолжался три часа кряду. Кто как, а я считаю, что это совсем не плохо.

— Что такое оргазм?

— Ощущение, пробивающее твою природную электропроводку слабенькими разрядами, щелк, щелк, множество несильных электрических разрядов, щелк, щелк, щелк, щелк…

— Научи меня чему-нибудь. Научи меня чему-нибудь, мати моя, про этот твой серый мир.

— Что я знаю, чему я могу научить? Несколько убогих заклинаний. По большей части они не способны даже навести блеск на ботинки.

— Научи меня хоть какому-нибудь из них.

— Сожгу в воде, остужу в огне — и будет все, как нужно мне.

— Что оно делает?

— Жарит во фритюре. Все, что угодно, что хочешь, то и поджарит.

— И только?

— В общем да.

— Я нарушил на хрен все твое спокойствие.

— Нет нет нет нет нет.

— Я ценен, — сказал изумруд, — Я представляю собой ценный предмет. В добавление к моей личности как таковой — если я могу использовать этот термин.

— Ты представляешь собой ценность. Ценность внешнюю по отношению к моей системе ценностей.

— Какого размера?

— Ценность, эквивалентная, я бы сказала, одной трети моря.

— А это много?

— Далеко не незначительно.

— Люди хотят порезать меня, а потом вставлять маленькие кусочки меня в кольца и браслеты.

— Да. Как это ни печально.

— Вандермастер не такого пошиба.

— Вандермастер вообще совершенно отдельный пошиб.

— Что делает его еще более опасным.

— Да.

— Что ты намерена предпринять?

— Разжиться деньгами. Что бы там ни творилось, эта радость пребудет.

А теперь Моллпрогулка Моллвыход в свирепую Наружу с проволочной магазинной каталкой чего этот фраер делает? приподнимает шляпу сгибает талию сучит ногами да никак реверанс сколько месяцев я не видела реверанса он исполняет вполне приличный реверанс я улыбаюсь, мельком, с дороги, се грядет гражданин воют сирены в этот (слишком уж много) душный летний день и тут идиот и там идиот этот глазеет на меня глазел на меня на углу глазел на меня из-за угла как поется в песне Бешеной Молл а этот стоит раздавив свою щеку о стену склада а этот обшаривает мусорную урну а этот залез в карман этого а этот с наглым глазом и обеими руками на своем да я ужаблю тебя ублюдок да я…

— Эй, вы, женщина, подойдите и постойте рядом со мной.

— Хиляй отсюда, малый, я на королевской службе и не могу тратить время по пустякам.

— Так вы не хотите чуть задержаться и взглянуть на эту штуку, которая у меня?

— Что там еще за штука?

— О, это редчайшая штука, прекраснейшая штука, крутая штука, такая штука, что любая женщина отдаст один свой глаз, лишь бы только взглянуть вторым на эту штуку.

— Ладно, прекрасно, только что же она такое?

— Я не могу сказать вам, я должен показать. Подойдите и встаньте там, у входа в этот темный проулок.

— Не, мужик, я и думать не собираюсь идти с тобой в никакие переулки, ты что, совсем за дуру меня считаешь?

— Я считаю вас очень красивой женщиной, пусть даже на вашем подбородке чернеет клочок бороды, похожий на кусок подгоревшего сухаря или еще что, очень даже к лицу. А эта отметина на лбу, похожая на мертвое насекомое, придает вам определенную…

— Кончай травить баланду, папашка, и покажи, что у тебя там. Прямо здесь. А не хочешь, я пошла.

— Нет, эта вещь слишком ценная и необычная для яркого дневного света, нам необходима тень, эта вещь слишком…

— Если скажется, что это самый обычный…

— Нет, нет, нет, ничего подобного. Вы хотите сказать, вы думаете, я могу оказаться этим, как их там называют, одним из этих парней, которые…

— Ваши речи, сэр, дают серьезнейшие основания для такого предположения.

— А как ваше имя?

— Молл. Бешеная Молл. Известна также как Бедняжка Молл.

— Прекрасное имя. А вы не могли бы назвать мне имя своей матери или любимой тети?

Молл подытожила его ударом в яйца.

Господи Иисусе, все эти ублюдки, ну что ты будешь с ними делать?

Она заходит в магазин и покупает банку полировальной пасты.

Отполирую свой изумруд до такой на хрен яркости, что все вы на хрен ослепнете.

Сидит на улице с корзинкой грязных продажных морд. Грязные морды всех расцветок, белые черные желтые коричневые розовато-красные.

— Купите грязную морду! Украсьте ею свою жену! Купите грязную морду! Усложните себе жизнь.

Но никто не покупает.

Парень толкает по улице сломанный велосипед.

— Эй леди что это за штуки они вроде как лица.

— Они самые и есть, лица.

— Леди, до Хэллоуина еще целых…

— Ладно, парень, двигай дальше, не хочешь покупать лицо, так двигай дальше.

— Так это же настоящие лица, леди. Господи, я хотел сказать, они же самые настоящие, эти лица…

— Четырнадцать девяносто пять парень у тебя есть при себе деньги?

— Да я и трогать их не хочу, выглядят словно их сняли с мертвых людей.

— Тебе будет легче, если я скажу, что они пластиковые?

— Да я все-таки надеюсь, что они не..

— О'кей, они пластиковые. Что это с твоим великом?

— Цепь порвалась.

— Дай-ка ее сюда.

Парень протягивает ей велосипедную цепь.

Молл засунула концы цепи в рот, немного пожевала.

— Вот и все дела.

Парень берет цепь в руки, сильно дергает. Она в полном порядке.

— Ну вообще. Как вы это делаете, леди?

Молл сплевывает и вытирает губы рукавом.

— А теперь мальчонка двигай дальше кончай трепотню я от тебя устала.

— Так вы что, леди, волшебница?

— В слишком малой степени.

Вернувшись домой, Молл играет на гобое.

— Я люблю гобой. Тембр гобоя.

— Благородный, благородный гобой!

— Конечно же, это не на всякий вкус. Не всякий торчит на гобое.

— Ух! Проклятый гобой опять согласился взять эту ноту.

— Не самый, пожалуй, популярный инструмент нашего времени. А какой же самый? Матюгальник, это уж точно.

— Чего он полез ко мне? Чего?

— Может быть, всему виной это самое одиночество богов. О ты, великий и могучий, обожаемый мною безмерно, о ты, ублюдок, иже плодишь ублюдков…

— Засунутые в пыльную кладовку боги, о которых никто больше не вспоминает. А ведь какие были прежде живчики.

— Отполирую свой изумруд до такой на хрен яркости, что все вы на хрен ослепнете.

— Что это, Боже милостивый?

— Вандермастер задействовал Ступню!