Жоржи Амаду - Большая Засада

Путаница с пансионами наконец прояснилась, и теперь стоит вернуться к сеу Карлиньюшу Силве — важному гостю. Внешностью и повадками он был полной противоположностью своему предшественнику. Насколько сеу Сисеру Моура был хлипким и педантичным, настолько сеу Карлиньюш был плечистым и порывистым во всех своих проявлениях.

Сарара с белобрысой курчавой шевелюрой и светлыми глазами, альбинос — злые языки утверждали, что он внебрачный сын Клауса Койфмана, основателя фирмы. Если это не так, то зачем тогда гринго отправил его еще мальчишкой учиться в Германию и содержал там не один год? После смерти Клауса главой фирмы стал его младший брат Курт, который сразу велел протеже прежнего начальника возвращаться в Бразилию. Считал ли он его внебрачным сыном? Сомнительно. Сукиным сыном — это точно. Молодой Карлиньюш вернулся в Ильеус в качестве сироты, сына покойной Бенедиты Силва, великолепной негритянки, которая прислуживала за столом и согревала германскую постель Клауса. Из веймарского студента он превратился в бухгалтера фирмы, экспортирующей какао, сделал карьеру.

Праздник в сарае приоткрыл неожиданную грань его личности — он был обучен всяким фокусам и любил демонстрировать свои познания на публике. У него были припасены и другие сюрпризы, как это станет ясно позже, в решающий час.

В силу разных причин все были едины во мнении — это самый крупный и самый лучший праздник, когда-либо виданный в Большой Засаде. Только представьте себе, что танцзал — а на этот раз он действительно заслуживал такого названия, — был освещен стеклянными лампами с подсвечниками — это роскошь с полок магазина, нововведение, ставшее в селении модным, заменив в некоторых домах свечи и фонари.

Вовсе не желая недооценить блеск гулянья и саму персону Педру Цыгана, справедливости ради надо сказать, что он был не единственным музыкантом, веселившим гостей на празднике. Выходцы из Эштансии принесли с собой инструменты: гитары, кавакинью, дудку — и сыграли разнообразный танцевальный репертуар, который был в моде в Сержипи. Слепой Тиагу и его сын Лукаш играли на гитарах, продемонстрировав, на что способны. Они приехали вместе с группой гостей из Такараша, в которую входили важные персоны соседнего местечка, приглашенные капитаном, Лупишсиниу, Фадулом, Баштиау да Розой. Тут был и начальник станции — сеу Лоуренсу Баптишта, телеграфист, сборщик пошлины, два или три коммерсанта, несколько проныр и Мара, содержательница борделя, в сопровождении четырех развеселых любительниц праздников.

Прибывшие с ближайших фазенд батраки с раннего утра ходили туда-сюда по ярмарке, стояли в очереди в пансион Норы Пау-де-Ло и в дверях хижин и лачуг Жабьей отмели — с вечера в честь праздника шлюхи решили «закрыть корзинки». Впрочем, в это воскресенье поголовье проституток возросло вдвое: они подтягивались из окрестностей, некоторые издалека, привлеченные новостью о грядущем кутеже, которая гремела во всех медвежьих углах долины Змеиной реки.

Никакие слова не могут описать успех сеу Карлиньюша Силвы, который продемонстрировал публике чудеса ловкости рук. Вызывая у пораженной публики взрывы смеха, смешанные с недоверчивыми возгласами, он довел ребятню до пределов ликования и страха. Оглушительный успех, и это не преувеличение — почти никто из присутствующих никогда раньше не видел театральных представлений, ничего не знал об иллюзионизме, магических фокусах и карточных трюках. Женщины крестились — Боже правый! — мужчины в испуге не знали, что и думать.

Сеу Карлиньюш Силва взмахнул рукавами пиджака и рубашки, и оттуда посыпались чудеса — все это видели, это было не какое-нибудь хвастовство, обычное в стане погонщиков. Не пользуясь руками, только силой мысли, служащий «Койфман и Сиу» переправил целый тостан из кошелька Гиду в ухо Эду, а из ноздрей Зе Луиша вытащил пять граммов сухого какао. Повторяя каббалистические слова: «фокус-покус», «симсалавим», «престо», «абракадабра» — и прочие жуткие заклинания, он кончиками пальцев извлек из декольте, аккурат промеж грудей сеньоры Валентины, носовой платок, который на глазах у всех оставил в торбе Аурелиу и оттуда он исчез, а ведь никто его и пальцем не тронул, — это было совершенно непонятно. Он творил всякие мелкие фокусы с картами — они мелькали у него между пальцами, появлялись, исчезали, снова появлялись. Червовый туз превращался в трефового короля, двойка пик становилась десяткой червей, а червовая дама вообще обнаружилась в распущенных волосах Бернарды. Он жонглировал мастями на глазах у изумленной публики, вытянувшей шеи в его сторону, желая увидеть все поближе, глядя и не веря своим глазам.

— С вами играть — Боже спаси и сохрани! Лучше уж с самим дьяволом играть! — заявил погонщик Зе Раймунду, хотя уж он-то привык ко всяким мошенничествам.

Фадул Абдала аплодировал, публика следовала за ним. Многие хотели объяснений — он ослеплял нас? Если нет, то как же это действует? Другие клялись, что сеу Карлиньюш якшается с дьяволом. Больше всех пришла в восторг и громче всех аплодировала барышня Сакраменту. До сего момента она сидела на деревянной скамье рядом с Зилдой, молча потупив глаза. Даже полковник Боавентура Андраде хлопал в ладоши и не скупился на похвалы сеу Карлиньюшу Силве: «Да уж, сеньор! Поздравляю! Если бы вы, друг мой, захотели, то могли бы зарабатывать на жизнь, показывая фокусы в столичных театрах».

Музыканты, маг-любитель, наплыв стороннего люда, а главное — присутствие фазендейру, подняли праздник в честь нового сарая на изрядную высоту. В противоположном конце зала специально для полковника установили брадобрейное кресло Додо Пероба. Оно стояло возле импровизированного бара, где Дурвалину под ненавязчивым присмотром Фадула торговал кашасой, коньяком и наливкой из женипапу.

Никто не осмеливался пригласить Сакраменту на танец, но когда наступило время кадрили, сеу Карлиньюш, увидав, как Каштор ставит народ в пары, решил пригласить ее на танец копейщиков. Будучи чужаком и не зная некоторых местных особенностей, он направился к незнакомой барышне, которая приглянулась ему лицом, скромными повадками и к тому же так аплодировала. Сакраменту, сидевшая одна на скамье — Зилду увел танцевать капитан, — смутилась, начала заикаться, беспомощно и потерянно опустила глаза. Вытянув руку, сеу Карлиньюш замер в ожидании. Тогда полковник Боавентура, с заинтересованной улыбкой следивший за этой сценой, встал с брадобрейного кресла:

— Извините, Карлиньюш, но дама уже приглашена. Ее копейщик перед вами.

Не веря своим ушам, Сакраменту подняла глаза и робко улыбнулась полковнику, стоявшему в ожидании. На дрожащих ногах она сплясала круг кадрили под косыми взглядами любопытных. Сеу Карлиньюш Силва все понял и пошел было к Бернарде, но опоздал, — проститутку уже пригласили. Ему пришлось удовольствоваться сеньорой Валентиной — это лучше, чем ничего. Негр Тисау хлопал в ладоши, призывая к вниманию, — танец копейщиков должен был начаться, и говорил на ломаном французском.

Дива кружилась в кадрили, гордая тем, как Тисау себя держит, — он, видать, тоже с дьяволом якшается. Но Тисау, знавший ее и угадывавший ее настроения, понимал, что она волнуется, беспокоится, несмотря на все старания это скрыть. Мысль ее устремлялась с праздника в родительский дом на той стороне реки.

Ванже и Амброзиу в сарае не было. На утренней ярмарке, продавая плоды со своих плантаций, Амброзиу горел в лихорадке. Зилда, остановившаяся купить продукты и поболтать, увидав его хворым, ощутила дурное предчувствие и посоветовала Ванже увести мужа домой и как можно скорее дать ему какое-нибудь потогонное средство. Кто знает, может, еще не поздно очистить кровь и выгнать из тела дурные флюиды?

За завтраком было шумно, за столом полно гостей, приехавших на праздник. Зилда сказала капитану, что, похоже, Амброзиу подхватил лихорадку, добавив:

— Бог даст, она не распространится.

Амброзиу умер через три дня после праздника в честь нового сарая, и на его похоронах не смогли появиться ни старый Жерину, ни молодой Танкреду, сын Вавы, выходца из Эштансии, — их свалила лихорадка.

Безымянная лихорадка, чума — народ утверждает, что она даже обезьян убивает. О ней говорили тихо и почтительно, это было потустороннее чудище, бич этих мест, издавна терзавший край какао, города и плантации, собирая тут и там причитавшуюся ему жертву. О ней избегали упоминать в разговорах, о ней старались забыть в надежде, что так и она забудет о них и оставит их в покое.

Пока проклятая убивала выборочно, не спеша, пока не начинала душить, ей платили мрачную дань, сосуществовали с ней покорно, но когда поселялась в каком-нибудь местечке, превращаясь в эпидемию и начиная косить народ, страх превращался в панику и вместо тихого и кроткого плача отца и матери, жены, мужа и сына к небесам летели вопли и проклятия.