Шон О'Фаолейн - Избранное

Наутро Магдалина рассказала нам, что Крисостома всю ночь проплакала.

А вообще-то, ничего особенного не случилось. Наверно, старик Райдер и приходский священник объединенными усилиями урезонили ретивого викария. Ведь, в конце концов, викарии приходят и уходят, а приходские священники вечны. Впрочем, история эта стала известной, и живущие в деревне студенты наведывались к нам утешить и подбодрить пострадавших, а по вечерам в домике Райдера собиралось порядком народу, и, невзирая на предостережения сестры Крисостомы и на ее страхи, каждый вечер в нашем садике устраивался концерт. Мои соседи даже начали тайком участвовать в лодочных прогулках и ложились теперь спать уже не в девять, а в десять и даже в одиннадцать, так что вскоре они радовались жизни не меньше других. Во всяком случае, могли бы радоваться, если бы у них было легко на душе. Но было ли у них легко на душе? Сейчас, перебирая прошлое, мне кажется, я понимаю, что случилось. В садик наш вполз змий-искуситель и прибег к самому коварному из искушений. «Как смели вы вкушать запретный плод?» — спросил он. И в тот же миг все четверо вкусили от запретного плода. Они проглотили его последний кусочек в ночь накануне возвращения в город, где им, возможно, предстояло провести всю жизнь, работая учителями в зловонных трущобах.

Грустно было этим вечером у нас в саду.

— Наверное, сегодня мы в последний раз увидим на озере лунную дорожку, — сказала сестра Магдалина.

Но луна должна была взойти только в одиннадцать, а ветерок, который шуршал в камышах и, поднимая легкую рябь, делал расплывчатыми отражения звезд, предвещал, что ночь будет облачной.

— Наш автобус отходит в семь, — сказала сестра Крисостома. — А ваш когда, брат Вирджилиус?

В предвкушении разлуки они заранее стали держаться друг с другом официальнее.

— В полвосьмого, — сказал брат Вирджилиус.

— Кто пойдет со мной к озеру? — предложил брат Маджеллан.

И они пошли по песчаной дороге. Приближалась осень. Над самой водой повис белый туман. Дыхание ветерка проносилось над озером. Они стояли на берегу и глядели на низкие холмы по ту сторону.

— Будущим летом, конечно, мы здесь снова встретимся, — бодрым тоном сказал брат Вирджилиус.

— Если в будущем году не отменят летний курс обучения, — прошептала сестра Магдалина.

Послышались мягкие удары весел, и они увидели плывущую к ним лодку. Те, кто сидел там, негромко пели; последняя лодочная прогулка. Это была большая лодка, что-то вроде барки, специально для таких прогулок; она была битком набита, в ней умещалось человек двадцать. Маджеллан окликнул их, лодка приблизилась к берегу, и, когда сидевшие в лодке пригласили и нашу четверку, даже Крисси почти не колебалась. Присутствие двух монахов и двух монахинь, как видно, внесло оживление, и, когда лодка направилась к проливу, соединяющему наше озеро с соседним, песни зазвучали веселей и громче. Огни, горящие в деревне, переливались бликами по всему озеру. Те, кто гулял по дороге, услышали поющих в лодке и подхватили песню. Несомненно, услышал эту песню и викарий, так что благодарение Господу, что мои соседи наутро уже уезжали.

Время на озере не существует, каждый рыбак это знает. Кто-то сказал, что луна взойдет в одиннадцать, тогда можно и причалить к берегу при лунном свете. Крисси шепотом сказала Мэгги, что одиннадцать — это очень поздно, вдруг окажется, им что-нибудь просили передать из общежития? Но Мэгги ласково ее успокоила, а Вирджилиус воскликнул: «Пусть последняя ночь будет самой долгой!»

Они выбрались из пролива много позже, чем в одиннадцать, — старая барка, как всегда, там застряла. А затем взошла луна и залила все своим светом, и на этом фоне, словно серый призрак, выросла гора, и вся земля стала черной и белой. На светлой стороне земли сияли окнами белые домики под просмоленными крышами, а на темных склонах холмов нам гостеприимно подмигивали разбросанные там и сям желтые огоньки. Стало холодно. Грести назад приходилось против течения, и лодка двигалась медленно. С весел падали тяжелые светящиеся капли. Кто-то сказал: «Уж скоро двенадцать, ребята, давайте поднажмем». Теперь они уже не пели; запели они, лишь когда увидели огни своей деревни — их осталось не более двух. И пели теперь уже не ирландские песни, ирландские — почти все печальные, а старые песенки, которые исполнялись в мюзик-холлах: «Дэзи, Дэзи», «Этих девушек нельзя забыть» и «Я пижон из Барселоны». Барка была примерно футах в двенадцати от берега, когда они увидели стоящую на дамбе черную фигуру; она четко вырисовывалась в лунном свете. «Греби назад!» — крикнул Маджеллан. Барка круто развернулась.

— Я полагаю, любезные мои леди и джентльмены, вас ничуть не беспокоит, что по вашей милости не спит вся деревня?

Ему никто не ответил. Налегая на весла, гребцы направили лодку к дальнему берегу. Оба брата запахнули пиджаки, чтобы спрятать белевшие в темноте монашеские воротнички. Монахини, накинув себе на голову чужие жакеты, спрятали под ними чепцы и шейные платки. Все расстроились, устали. А когда они уже подплывали к берегу, их поджидала там все та же черная фигура: викарий бегом протопал по мосту, а затем, перепрыгивая с кочки на кочку, пересек поросшее вереском болото.

— Ни один из вас не выйдет сегодня на берег до тех пор, пока я не узнаю имя каждого, кто находится в этой лодке!

Полночная гора откликнулась эхом: «Э-той-лод-ке».

Лодка вновь отчалила, и посредине озера состоялось совещание: даже учителям-мирянам не хотелось ссориться со священником. Что же говорить о тех четверых, кто отказался от светской жизни? Оставался только один выход. Замаскировать Маджеллана и Вирджилиуса было несложно: кепи вместо черных шляп, сорвать белые воротнички. Монахиням снять шейные платки и рясы с капюшонами, на головы надеть косынки, подколоть повыше юбки. Затем лодка вновь направилась к причалу, вокруг викария сгрудились молодые люди, громко выражая свое возмущение, а остальные кинулись наутек. Пять минут спустя он в одиночестве стоял на дамбе. Неподалеку от себя, на камнях, он увидел какой-то белый предмет: накрахмаленный шейный платок монахини. Глядя на него, викарий затрясся, как ищейка.

Теперь он уже не стоял в одиночестве возле залитого лунным светом озера. Он гремел в церкви на кафедре, потрясая этим платком; он стоял во дворце епископа и медленными движениями разворачивал бумагу, в которой находился некий светлый полотняный предмет; он сидел в гостиной у приходского священника, и все тот же белый предмет лежал на столе перед ними; он стучался в двери к Райдеру… да-да, наплевать, что уже почти час ночи. Он бы сделал все это, но, когда он вернулся домой, ему сообщили, что его вызывают к больному, и ему пришлось вывести из гаража машину и уехать в горы за целых три с половиной мили. Через полчаса викарий бурей примчался назад. Его обманули, разыграли. Окно его дома было открыто. Шейный платок исчез. Мне удалось сделать для своих друзей доброе дело.

Я проснулся, оттого что меня разбудил неестественно яркий свет: не солнечный восход — закат луны. Я взглянул на часы и увидел, что стрелки показывают всего пять часов. Дом безмолвен; за окном белеет туман, и все вокруг покрыто росой; промерзшее озеро, бледное небо. Отяжелевшие от сна деревья. Один лишь неугомонный горный ручей и введенные в заблуждение птицы нарушали эту неприятную тишину. Внизу, в саду у калитки, стояли Маджеллан и Магдалина, о чем-то говоря между собой…

Я не видел с тех пор Магдалину; я не видел Вирджилиуса; я не видел Крисостому.

Случилось все это в 1920-м, и только двадцать три года спустя я встретил Маджеллана. Он, разумеется, как был, так и остался монахом, он останется монахом до конца своих дней; он изменился: начал седеть, слегка ссутулился, порядком похудел. Его пытливые собачьи глаза просияли, когда он меня увидел; сияние это погасло, едва я принялся шутить о старых временах. Я стал расспрашивать его об остальных, и он сказал мне, что Вирджилиус где-то возглавляет колледж. Что касается двух монахинь, после той прогулки на озере он их больше не видел.

— Эх! — вздохнул я. — Чудесные были деньки! Сейчас уже никто не хочет учить ирландский. Опустели горы.

— Да. Горы опустели.

— Это грустно.

— Видите ли, — произнес он, немного подумав, — я не так уж уверен, что полностью одобряю молодых людей, отправляющихся в подобные вылазки. Я не ханжа; надеюсь, нет, и все же… вы сами знаете, что там творится.

Его слова меня ошеломили, и я ответил не сразу.

— Бог ты мой! Но это так невинно!

Он с глубокомысленным видом покачал головой.

— Возможно. Впрочем, всякое случается.

Я пробормотал что-то, не зная, что сказать. Потом спросил, бывает ли он там сейчас, хоть изредка.

— Нет. С тех пор я ни разу там не был.

— Я надеюсь, у вас не было тогда неприятностей? — спросил я с тревогой.