Хербьёрг Вассму - Седьмая встреча

— Я узнала о твоем приезде и тоже приехала сюда.

— А где же ты живешь?

— Мы с мужем и тремя уже большими детьми живем на Материке. Держим лавку, пока можем, — засмеялась Элла.

Видел бы сейчас Йорген Эллу! Она справилась, подумала Руфь, задержав руку Эллы в своей.

Пока они ехали вверх по склону, перед ними постепенно разворачивался знакомый ландшафт. Руфь узнавала повороты и голые деревья. И все-таки здесь все изменилось.

Зима уже завладела воздухом и вершинами гор. Резкие линии и морозная белизна. Краска с домов облупилась. Даже с новых, которых Руфь раньше не видела. Зимы здесь суровые. Странное чувство заставило ее несколько раз глотнуть воздух.

Мать интересовало, как себя чувствует Тур, она то и дело обращалась к нему. Эмиссар сперва был немногословен, но потом разговорился с Руфью, как со старой знакомой. Почти дружески. За всю поездку он ни разу не помянул Господа Бога.

Тур спросил у Поуля, ловится ли рыба. Руфь никогда не слышала, чтобы он интересовался такими вещами. И вдруг поняла: Тур никогда не говорил с ней об Острове, чувствуя, что ей это будет неприятно.

Первое, что Руфь увидела в гостиной, — бабушкин портрет, который она когда-то написала. Он висел в проеме между окнами, и свет падал на него с обеих сторон. При виде неумелых карандашных штрихов Руфь вспомнила свое желание сделать бабушку самой красивой бабушкой на свете и заплакала.

Вокруг нее воцарилась тишина. Потом мать робко сказала:

— Мы забрали его сюда, когда Брит с мужем поселились в бабушкином доме. Мы ведь не знали, где бы тебе хотелось его повесить. Но мне-то кажется, что это самое подходящее для него место.

— Он висит прекрасно. Я просто совсем забыла о нем. Ведь я не была здесь с тех пор, как погиб… — Она не смогла закончить фразу.

— Хочешь его забрать?

— Нет, пусть он висит у вас.

В ту же минуту она сообразила, что никогда не спрашивала родителей, хочется ли им иметь какую-нибудь из ее картин. Сами же они никогда не просили об этом. Теперь она поняла: их удерживала робость, сознание, что они не понимают того, чем она занимается. Такие недоразумения случаются между близкими людьми, которые не принимают участия в жизни друг друга, подумала она.

— У меня есть хороший портрет Тура. Хотите, я подарю его вам?

Родители переглянулись, и их лица озарились улыбками.

— Ты даже не представляешь себе, как нам хотелось бы иметь его портрет! Благослови тебя Бог, Руфь, это будет такая радость! — сказал Эмиссар и застенчиво кашлянул. А потом безотлагательно захотел показать ей, на что были потрачены ее деньги.

— Какие деньги? — спросила Руфь.

— Все эти тысячи, которые ты присылала нам из Америки. Мы сделали ванную комнату и перестроили кухню. Идем, я тебе покажу!

Позже, когда они обедали в гостиной и все внимание матери было поглощено Туром, Руфь вспомнила, как бабушка не замечала взрослых и видела только детей. С ними она говорила как с ровней, а своих собственных детей считала чем-то, чего не стоит принимать в расчет.

— А что, Брит купила бабушкин дом? — осторожно спросила Руфь.

— Нет, это временно, чтобы он не стоял пустой. Брит со своей семьей, как и многие, переезжает на Материк. Ее двое старших уже живут самостоятельно, теперь и Кари скоро покинет семью. Дом будет принадлежать Туру, — решительно сказал Эмиссар.

— А что скажут остальные?

— Ничего не скажут. Все знают, что так должно быть. Ведь Тур нам с Рагной как сын, — сказал Эмиссар и похлопал Тура по плечу. Потом, словно опомнившись, воскликнул: — Надо же, ты все-таки приехала домой, Руфь! После двадцати лет!

— Не надо об этом, — резко сказала мать и испуганно посмотрела на Руфь и Тура.

— Он прав. Мне давно нужно было приехать, — сказала Руфь и заставила себя засмеяться.

Они с Туром переглянулись. Он улыбнулся, но промолчал о том, что это он уговорил ее приехать домой. Напротив, в его глазах мелькнуло предостережение, которого она не посмела ослушаться. И наблюдая за Туром, сидевшим за столом в доме ее родителей, Руфь поняла, что Тур был для них равноценной заменой Йоргена.

Что-то творилось с воздухом. И со светом. Руфь просто забыла, какие они тут. Или никогда не обращала на это внимания? Неужели, действительно, человек должен уехать от того, что ему близко, чтобы, вернувшись, увидеть все по-настоящему? Стоя на палубе парохода и глядя на приближающийся Остров, Руфь вспомнила, как Майкл был очарован здешней природой и светом.

Тогда она этого не понимала. Она была слишком юной и никогда не видела ничего другого. Будни все заслоняли. К тому же ее внимание было слишком поглощено людьми и чувствами. До известной степени так было и теперь.

Она не была пейзажистом. Но, возможно, она увезет с собой частицу этого северного света. По крайней мере, нужно попробовать написать его и посмотреть, что из этого получится. Может быть, даже не чувствуя себя очарованной этой природой, ей удастся передать удивление, подмеченное на некоторых лицах, и хрупкую прозрачность красок.

Стоя перед бабушкиным домом и глядя вдаль, она поняла, что увезла отсюда с собой именно краски. Но теперь она видела, что могла бы лучше воспользоваться ими. Гораздо лучше.

Брит ждала ее в открытых дверях. Мотив — женщина из ее рода. Вечерняя темнота пыталась поглотить ее. Та самая Брит, с которой она делила детство. И вместе с тем — другая. Зрелая женщина со своими заботами и тайнами. Они обе изменились.

Из-за спины Брит высунулось лицо девочки. И еще одно. Руфь никогда раньше их не видела. И тем не менее, узнала в них родовые черты.

— Руфь, родная! Если бы ты знала, как мы рады, что ты приехала! Бабушкина лампа с лунным светом ждет тебя. Когда мы сюда въехали, я нашла в абажуре записку с твоим именем.

Руфь ждала посадки на самолет, когда вдруг услыхала, что ее кто-то окликает. Она обернулась и увидела женщину, приподнявшуюся из-за столика в кафе. Это могла быть только Турид! Густые светлые волосы и глаза не изменились. Она располнела. Но ей это идет.

Кажется, я буду лететь в Осло вместе с Гормом и его женой, бессильно подумала Руфь.

Турид обняла ее и потребовала, чтобы Руфь села рядом с ней, при этом она не переставала болтать о том, что им давно следовало наладить связь друг с другом.

— Подумай только, ты стала такой знаменитой! Честно говоря, когда мы учились в педагогическом училище, в это трудно было поверить, — сказала Турид, поедая бутерброд с креветками.

Поскольку ее слова не требовали ответа, Руфь решила переменить тему разговора:

— Ты летишь в Осло?

— Да, возвращаюсь домой. Я приезжала проведать маму. Она уже совсем старенькая. Теперь я живу в Беруме. У меня другой муж, он очень хороший. Учитель. Мы живем там почти по-деревенски, прекрасно. Свой дом, — щебетала Турид.

Руфь смотрела, как губы Турид красиво сомкнулись вокруг этих слов. Уж не сон ли это?

— Ты разошлась с Гормом?

— Руфь, Господи! Неужели мы так давно не виделись? Уже сто лет, как мы с ним разошлись. Конечно, мы с ним видимся и поддерживаем отношения из-за Сири. Он такой чудак! Так больше и не женился. Живет только ради своей фирмы. У нас с ним как-то не сложилось. Господи, какую чушь я несу! Расскажи лучше о себе, ты столько повидала! Я недавно читала о тебе. Нет, я не покупаю такие издания, прочитала, когда ждала очереди к зубному врачу. Что ты разбогатела, живешь, как хочешь. Кажется, в Берлине, да? Руфь почувствовала жажду. Страшную жажду.

— Пойду куплю себе чего-нибудь попить.

Когда она вернулась, Турид уже забыла, о чем спрашивала.

— Ты вышла второй раз замуж?

— Нет.

— Как же так? Ведь ты встречаешь столько людей?

— Значит, такая судьба, — сказала Руфь и заставила себя улыбнуться.

— Да, я понимаю, у каждого свое. Жизнь не так проста. Трудностей у всех хватает. Когда у нас с мужем был трудный период, Горм грозился забрать Сири к себе на Север.

— Правда?

— Я не могла на это пойти.

— Почему?

— Дочь должна жить с матерью. Я бы ни минутки не была спокойна. Я бы умерла без нее!

— А Сири тоже умерла бы без тебя? — осторожно спросила Руфь.

— О Господи! Что ты за мать, Руфь? — возмущенно воскликнула Турид.

— Кто знает.

— Прости, пожалуйста, я думала, ты забрала сына к себе, когда уехала, чтобы стать знаменитой, — жалким голосом проговорила Турид, казалось, она вот-вот заплачет.

Руфь положила руку ей на плечо и пробормотала, что теперь это уже не имеет значения.

— Это мое больное место, — прибавила она.

Турид сменила тему разговора и поинтересовалась, каково быть знаменитой.

— Наверное, все, с кем ты встречаешься, восхищаются твоими картинами? Представляю себе, как это приятно!

— Да, — сказал Руфь, не зная, что еще к этому прибавить. Ей вдруг захотелось рассказать Турид об аварии, в которую попал Тур. Но это только подтвердило бы, что она плохая мать, и она промолчала.