Хербьёрг Вассму - Седьмая встреча

Она не ответила, и он замкнулся. Через некоторое время она снова заговорила. О жителях Острова. О сплетнях.

— Ладно, я согласна, — сдалась она наконец. — Поедем. Только сначала я закончу картину, которую должна выставить в ноябре в Осло. А ты должен окончательно выздороветь. Поедем в октябре.

Он подозрительно глянул на нее, но улыбнулся. Через получаса ему стали менять повязку, и он жалобно стонал. Она отвернулась, не мешая сестре делать свое дело. «Боюсь, я этого не вынесу», — думала она. Но как бы там ни было, она обещала поехать с ним на Остров.

На другой день после возвращения в Берлин она потребовала у АГ объяснения по поводу предложения от «Гранде & К°». Он не мог вспомнить такого предложения. Но по его раздражению она поняла, что он все прекрасно помнит.

— Это было давно. Ты не поставил меня в известность, — сказала она, пытаясь не сорваться.

— Я рассудил, что это только помешает твоей работе. Перед тобой стояли более важные задачи.

— Позволь такие вещи решать мне самой. Ты должен был сообщить Горму Гранде, что я хочу с ним встретиться, чтобы обсудить заказ.

Он пожал плечами и попросил секретаршу найти то письмо и ответить слово в слово так, как сказала Руфь.

Позже, когда они вместе обедали, он заботливо расспрашивал ее о Туре и радовался, что несчастный случай не будет иметь для него последствий. Потом он заговорил о том, что еще следовало сделать для предстоящих выставок в Осло и в Париже. Перерыв из-за несчастного случая с Туром загнал Руфь в цейтнот. Некоторые картины будут выставлены в обоих городах, даже если их купят в Осло.

— Хорошо, что твоим французским галерейщиком тоже выступаю я, никто другой не согласился бы повесить на персональную выставку уже проданные картины.

— Ты так любишь оригинальность, почему бы тебе не выставить только такие картины, которые не продаются. Бывают же целые выставки, где на каждой картине указано, что она из частного собрания?

— Я с удовольствием так и сделаю, когда у тебя будет для этого достаточно известное имя. — Уголки губ у него закруглились.

Руфь не ответила на его улыбку. Улыбка была неискренняя, а у Руфи было тяжело на сердце.

— Давай выпьем у меня дома. Ты уже давно не была у меня, — предложил он, глаза у него блеснули.

Руфь сказала, что устала и хочет домой. Так оно и было.

Каждый день она разговаривала с Туром по телефону. Дела у него шли неплохо, он выздоравливал и скучал. Из слов Уве она поняла, что Тур стал капризным и ему трудно угодить. Ей захотелось обрадовать сына, и она напомнила ему, что в ноябре они поедут на Остров.

— Ты говорила — в октябре.

— Сначала мне надо дописать картину, которую я должна выставить в Осло, — сконфуженно объяснила она.

— О'кей. В ноябре. Но тогда будет уже зима, — недовольно сказал он.

Руфь старалась не думать о своей неприязни к АГ. Что-то подсказывало ей, что сейчас это самое правильное. Работа отнимала все — время и силы, так что у нее была естественная причина не встречаться с ним. Наконец он улетел в Нью-Йорк, чтобы присутствовать на выставке одного из своих самых известных подопечных художников. Теперь она смогла вздохнуть свободно и приступить к действиям.

В хранилище она представила дело так, будто по договоренности с АГ ей нужно отобрать свои картины для выставки в Норвегии. На складе у нее хранились десять больших картин, написанных акрилом, и шестнадцать — маслом. Портрет АГ она не взяла. Она попросила служащих галереи упаковать картины и отослать их к ней на Инкогнитогата.

Потом она посетила адвоката и попросила его проверить, какие у нее есть права и обязанности по контракту с АГ. Оказалось, что у нее больше нет никаких обязанностей, кроме выставки в Париже в феврале. Ей пришлось признаться, что она не подозревала о том, что АГ имел право распоряжаться ее банковским счетом.

— Ведь все мои финансовые дела решала галерея, — смущенно сказала она.

Оказалось, что у АГ было такое право и что она сама подписала ему доверенность. Адвокат помог ей аннулировать эту доверенность.

Руфь наняла двух рабочих, чтобы они помогли ей освободить мастерскую и переслать все, что необходимо, в Осло. Семь картин, которые она написала в Нью-Йорке и которые стояли в квартире АГ, она просто списала со счета.

До последней минуты, пока дверь самолета не была задраена, она боялась, что в проходе салона появится АГ и заберет ее. И только когда самолет был уже в воздухе, наступила реакция. Бессилие. Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. И испытала такое облегчение, что ей стало даже неловко.

Когда из морской дымки вынырнула колокольня, Руфь охватила дрожь. Многие пассажиры откровенно пялились на нее, но, к счастью, старый корпус парома сотрясался от работы мотора, и ее дрожи никто не заметил.

Кое-кого она узнала, они были похожи на плохие отпечатки самих себя. Другие же так вжились в свой новый образ, что ей было трудно их узнать. Она переговаривалась с теми немногими, кто к ней обращался, и старалась держаться так, словно они только вчера расстались. Это оказалось не так трудно, как она боялась. Островитяне, как и в былые времена, толковали о погоде и временах года и при этом откровенно или украдкой разглядывали ее.

Тур служил одновременно и магнитом, и кранцем. Он чувствовал себя значительно лучше, чем в больнице, когда она уезжала от него. Правда, он еще пользовался костылями, но, вообще, по его словам, был в отличной форме. Он вкратце рассказал ей о родственниках и соседях на Острове. С кем они дружили, а с кем даже не разговаривали. Руфь поняла, что до сих пор он избегал таких признаний.

Она не видела родителей с тех пор, как уехала в Берлин. В автобусе она призналась Туру, что не знает, как ее встретят, и не уверена в том, что родители обрадуются ее приезду. Он насмешливо фыркнул.

— Можно подумать, что ты их не знаешь. Они такие гордые, что сдохнуть можно.

Родители стояли на пристани. Стояли, прижавшись друг к другу, под старой эмалированной вывеской «Табак Тидеманна». Руфь не могла припомнить, чтобы они когда-нибудь встречали ее. Она глотнула воздуха и сошла на причал. Доски причала были скользкие. Только что прошел дождь. А в воздухе уже пахло морозом. Изо рта у всех шел пар. Все было таким, каким она помнила, и все-таки совершенно другим.

Мать немного больше сгорбилась, и морщины стали глубже, а в остальном она осталась прежней. Чуть больше кракелюр, как на портретах старых мастеров. Руфь поразило, что она никогда по-настоящему не видела мать. Голос у матери стал мягче, в нем даже слышалась ласка.

Эмиссар совсем состарился и превратился в дрожащую тень самого себя. Почти седой, с большими залысинами, он был похож на патриархов, о которых всегда проповедовал. Властное выражение лица исчезло. Но глаза остались живыми и смотрели прямо.

Она всегда называла его Эмиссаром, как все в селении, но только за глаза. Может, пришло время найти удобный момент и назвать его «папой», пока не поздно? Ради Тура.

Какой-то человек вышел из старого грузовичка, стоящего на причале. Это был Поуль. Если бы Руфь не знала, что дядя Арон умер, она приняла бы Поуля за его отца. Время безжалостно обходится с людьми.

Поуль протянул Руфи руку и приветствовал с возвращением. Она помнила его застенчивость и ускользающий взгляд. Теперь это ее растрогало. Жители селения всегда пользовались Поулем как посредником, когда хотели покарать бабушкину родню. Но найти в себе свою старую неприязнь к нему Руфь не могла. Он выжил в этих условиях. Что само по себе было подвигом.

— Спасибо, что ты встретил нас на машине!

— А как же иначе! Тур столько раз помогал мне. Не мог же я допустить, чтобы он ковылял на костылях вверх по склону. Да и ты, думаю, отвыкла ходить столько, сколько раньше?

— Боюсь, что ты прав, — согласилась она.

Пароход встречало меньше народу, чем в былые дни. Когда она сказала об этом, Эмиссар тяжело вздохнул:

— Да, людей у нас поубавилось. Одни умерли, другие уехали. Хуже всего, что не стало Арона.

— И Рутты. Она умерла слишком рано, — тихо сказала мать.

У Тура нашлись слова для каждого из встречавших, и у них — для него. Как странно, думала Руфь. Он чувствует себя здесь дома, он — один из них.

— Тур, с таким копытом тебе будет не до охоты! — крикнул ему его ровесник, который подъемным краном сгружал с парохода ящики.

— А жаль! — отозвался Тур.

— Придется тебе умерить свой пыл, лодка все-таки не может ездить по земле, как машина! — крикнул парень.

На пристани засмеялись.

— Подумаешь, один разок! — улыбнулся Тур и добродушно погрозил парню костылем.

Кто-то протянул Руфи руку. Узнать Эллу было легко. Лицо ее было похоже на потрескавшуюся яичную скорлупу. Но рыжие волосы и улыбка были прежними.