Ханс Хенни Янн - Это настигнет каждого

В другой раз случилось, что днем накануне Рождества на старом церковном кладбище происходило погребение. Думаю, то был последний умерший, которого там хоронили. Народу собралось мало - человек пять или шесть. Гроб опустили в старинный подземный склеп; я это видел, потому что мама, кажется, знала тех людей и захотела перекинуться с ними парой слов, из-за чего мы и остановились. Склеп был почти сплошь заполнен гробами, стоящими бок о бок и один на другом, - но, к счастью, ни один не сгнил, лишь цветы засохли. Испугало меня только одно: что гробы стоят так тесно. Мертвым нечем дышать, подумал я и тихо заплакал (для себя, вовнутрь себя) - в то время как к отверстию подкатывали черную плиту, которой его потом и закрыли.

В тот день мы замешкались и отправились в обратный путь поздней, чем обычно. Уже сгущалась тьма, а мы все блуждали по кладбищу и, поскольку надо было спешить, шагали прямо через могилы. Я думал: мертвые сейчас схватят меня за лодыжки и утянут вниз, к себе, потому что я, собственно, принадлежу к ним и ускользнул от них лишь на время. Но наконец закончилось и это, как кончается всё. Мы проходили мимо церкви, ярко освещенной, и мне вдруг очень захотелось войти туда, ведь я еще ни разу не бывал в храме. Я попросил маму; оказалось, она разделяет мое желание, но в тот день выполнить его было нельзя, а позже тоже не получилось - потому что позже мы всегда ходили на кладбище вместе с моим отцом, а он и слышать не хотел о посещении церковной службы. Вероятно, разочарование по поводу подарков так легко возникало у меня, потому что прежде случалось ужасное, - и я несправедлив к родителям, когда упрекаю их в том, что они не выполнили какую-то мою просьбу, хотя это было в их силах. Так или иначе, могу с уверенностью сказать: неомраченную радость - в рождественский праздник - я испытал лишь однажды. Тогда я получил в подарок корову, сделанную 375 из гипса, а сверху обтянутую раскрашенной замшей. Корова очень напоминала скульптурный эскиз: у нее выступали ребра и другие кости, имелось вымя с четырьмя сосками и сзади, между ляжками, - отверстие. Это животное доставило мне огромную радость; я спрятался с ним под стол, лег на ковер и рассматривал его снизу: видел брюхо коровы и ее разбухшее вымя. Может, тогда я и пережил впервые чувственное наслаждение; во всяком случае, помню, что удовольствие было совершенным, а радость, с какой я ощупывал вымя, превышала всякую меру. На основании этой истории я позже пришел к выводу, что радовать могут только подарки, которые правдивы, и что детям для их игр нужно дарить только зверей, имеющих нормальные половые органы и анальные отверстия, и только таких кукол, которые, если их раздеть, выглядят как настоящие мальчики или девочки. Добиться такого несложно, а затраченные усилия окупятся сторицей.

Но люди не хотят этого понять, предпочитая нечестность и внутреннее неправдоподобие.

Я в своей жизни нечасто испытывал стыд, не стыдился даже в тот день, когда сбил палкой засохшие комнатные вязы: решив, что они, неблагодарные, не желают расти, хотя я их регулярно поливаю. Однако основания для стыда у меня имелись, потому что на самом-то деле крошечные деревца уже начали пускать ростки, и если бы кто-то вовремя сказал мне об этом, если бы убедил в моей глупости, я бы заплакал и раскаялся. Но взрослые поступили иначе: выпороли меня. Мне, правда, объяснили: я наказан за то, что погубил растения; но все равно они были неправы. Я сам нашел эти деревца на дороге, с особой заботливостью принес их домой, и посадил, и каждый день поливал. Они вздумали засохнуть, несмотря на мою любовь,- и в этом была их неправота; а то, что я потом в приступе ярости уничтожил их, поскольку не хотел больше ждать, когда эти упрямцы соизволят у меня прижиться, было моей неправотой, и возникший между нами конфликт следовало как-то разрешить. Вместо этого взрослые вмешались в него, выпороли меня за необдуманный поступок, обозвали злыднем - и я, возмущенный их неправотой, растоптал последние пеньки проклятых растений, которые попытался спасти, за что они отплатили мне злом. Итак, я себя не стыдился.

Чувство стыда пришло ко мне другим, необычным путем. Я испытал стыд, когда впервые увидел в зоопарке - запертыми - больших сибирских тигров, которые смотрели куда-то поверх меня. Кровь бросилась мне в голову; казалось, голова сейчас лопнет, и я оттуда ушел. Но вскоре вернулся к клетке и очень старался втолковать тиграм, что не я виноват в их несвободе; однако они мне не верили, не хотели ничего слушать, они считали, что, заплатив за входной билет, я тоже сделал вклад в доходы зоопарка, ради которых они и сидят в тюрьме. Я начал ужасно плакать и молился, чтобы мне было дано свыше понимание языка зверей; но в конце концов сказал им просто по-немецки, что я их очень, очень люблю, что я хочу к ним в клетку, хочу их облизывать, и что они даже могут меня сожрать -только пусть поверят, что я их люблю и что я не виноват в их несвободе. Я так сильно плакал перед ними и так хотел их освободить... Но вместе с тем понимал, что ничего из этого не получится, что в итоге их просто пристрелят. После я еще два или три раза приходил к их клетке и приносил им в дар всю мою печаль, лишь бы они порадовались, - но они моего дара не приняли.

Я всегда старался, чтобы животные любили меня, но я не мог исправить то зло, которое причиняют им люди. И те орлы, которых я, мальчиком, собирался освободить, наверняка тоже до сих пор сидят в своих клетках. Какой прок с того, что я пожертвовал белому медвежонку целую плитку шоколада, которую захватил с собой? Моя мама тем сильнее бранила его, потому что он порвал ей перчатку, когда она протянула ему кусочек. И разве не в тот же день мы встретили молодого льва, который полюбил Элли, с удивительной нежностью протянул ей лапу и, пока мы находились у клетки, следовал за ней по пятам? Будь моя воля, лев бы получил ее в жены (когда Элли хоть приблизительно догнала бы его в росте) и они жили бы счастливо. Но моя сестра не поняла чувства влюбленного льва и даже высмеяла его желание спать с человеческой самкой. Это так меня огорчило!

После того, как я вспомнил одну лихорадочную ночь, мне стало совсем грустно.

У меня была лихорадка, и никто не помог мне лечь в постель, даже свет в холодной комнате не горел. Я очень боялся наступающей ночи, чувствовал себя незащищенным и одиноким. Ведь пока я сплю, может прийти Смерть. И она в самом деле пришла: снаружи что-то зашелестело, звякнуло... Господи, она уже здесь. Я, когда залезал в кровать, наверняка не кричал, только тихо плакал. Теперь кровать превратилась в мою могилу. Я молился Богу или Иисусу, но Он, вероятно, меня не слышал.

Снова подняв взгляд, я увидел, что в ногах постели стоит большой бурый медведь. Он смотрел мне в глаза. Тогда я протянул к нему руки и сказал: «Дорогой медведь!», он же велел мне заснуть. Я лег и заснул, а он все стоял у меня в ногах, и охранял меня, и прогнал Смерть, собиравшуюся убить меня косой. Он сделал для меня то, чего не захотел сделать ни один человек. Я знаю, что в ту ночь его послал ко мне Бог. И теперь этого уже не забуду.

19. хп. 1915. Моими друзьями всегда были хищники. Это беспокоит меня, потому что с ними ни в чем нельзя быть уверенным. Они очень красивые, очень гибкие; во всем, что они делают, прослеживается удивительный ритм, только одно в них плохо: они убивают других зверей. Я мало что мог предпринять для собственного успокоения. Все зло в мире, все ужасное - и болезни, и войну, и несчастливые судьбы - я объяснял себе фальшиво прожитой жизнью, неблагородством и внутренней неправдивостью, влиянием культуры и принятых норм поведения. Но я никак не мог отмахнуться от того жуткого, что прослеживается в самом образе жизни хищных зверей. Снова и снова, набравшись мужества, я уговаривал себя, что только заурядных существ может постигнуть такая участь: быть съеденным хищным зверем. Но вот недавно я услышал, что пантеры, убив какое-нибудь животное, проявляют к нему величайшую любовь: они его облизывают и тычутся в него мордой, а когда начинают пожирать, то испытывают чуть ли не чувственное наслаждение от его слабости. Эти сведения открывают новую перспективу. Разве не может быть, что между хищником и его жертвой существует некое особое отношение, о котором мы вообще ничего не знаем? Что оно иногда проживается во всем своем великолепии и величии, как и любое другое отношение, связывающее двух живых существ, если существа эти отличаются благородством и пылкостью?

23. хи. 1915. Никак не могу прерваться. Сколько великолепной маховой силы я уже растратил на людей! А теперь хочу еще кое-то рассказать. Я побывал снаружи, на ветру, и уже не столь пылок и безрассуден, как прежде.

Сегодня после полудня корчмарь поспешно вышел к нам[102] и спросил, не хотим ли мы взглянуть на застреленного лиса. Мы, будто одурманенные, спустились по ступенькам. В кухне на полу лежал мертвый лис. Не помню, как я к этому отнесся, но я сразу понял, что нам хотят его продать - за двадцать пять крон. Вокруг лиса стояли люди и смеялись. Я не лгу: они смеялись; не переговаривались, а именно смеялись. Корчмарь смеялся в своей обычной, ни к чему не обязывающей (или, напротив, обязывающей ко всему) манере, его жена повизгивала от удовольствия, у слесаря лицо сияло блаженством, а почтовый ассистент встряхнул лиса и сказал, смеясь: Keardyr - бедолага - pauvre chat[103] Фрукен Янну тоже засмеялась, и тут я заметил, что убитый зверь на самом деле был самкой, вынашивающей детенышей. Кажется, мы сразу выскользнули за дверь. Мы не обменялись ни словом. Я направился к пароходу и потом, под ветром, прошелся вдоль фьорда. Там я почувствовал, что этими людьми овладела точно такая же радость, какую испытал великий герцог Мекленбургский, когда с помощью многих сотен негров и горстки офицеров уложил сколько-то львов, после чего решил выпить шампанское, которое они захватили с собой в медицинских целях; ту же радость, какую познал Э. Сетон-Томпсон[104], когда расставлял ловушки на Лобо, которого потом убил, чтобы написать его историю, и за чью смерть получил вознаграждение в тысячу долларов. Когда Сетон-Томпсон стоял на могиле волка, он наверняка тоже чувствовал умиление, как наш почтовый ассистент, смотревший на лису, - только смех он в себе подавил, ибо смех слишком явно свидетельствовал бы против него.