Привет, красавица - Наполитано Энн

На фреске около двадцати детей выстроились, будто для школьного фото. Дети широко улыбались, словно фотограф отпустил какую-то шутку. Уильям пробежал взглядом по детским лицам последнего ряда — он привык так начинать осмотр общих фотографий, потому что ему всегда отводили место в заднем ряду. Крайней справа стояла светло-русая девочка, застенчиво улыбавшаяся. У Уильяма перехватило дыхание. Девочка была копией его самого, десятилетнего. Она не могла быть никем иным, кроме как его дочерью. Алиса. Мозг еще не освоил увиденное, а взгляд уже поехал по второму ряду, точно каретка пишущей машинки, оставляющая следы из букв. Улыбающиеся дети походили на учеников Араша и, видимо, ими и были, поскольку многие из них проживали в этом районе. Крайней в первом ряду стояла рыжеволосая девочка. Она была чуть ярче остальных детей, потому что ее пририсовали позже. Цецилия постаралась, чтобы она не слишком отличалась от группы, однако рыжие волосы и сияющая улыбка делали ее настолько живой, что казалось, будто вот-вот девчушка соскочит со стены и побежит к качелям.

Уильям сидел долго. Вспыхнувшая досада на Цецилию, которая заманила его на встречу с дочерью, почти сразу улетучилась. Он заставил себя смотреть на обеих девочек прямо, отбросив страх, что взгляд его уничтожит их свет и красоту. Впервые в жизни он уделил дочери все свое внимание. Родители формируют детей, Уильям знал это как никто другой и теперь понял, что сформировал Алису своим отсутствием и молчанием, хотя именно этим хотел уберечь ее от беды.

— Прости меня, — сказал он вслух. Замысел его оказался неверен, и он задумался, что же еще сделал не так. Уильям знал, что еще не раз придет к этой стене. Он предполагал, что Цецилия напишет его сестру одну, потому что она обычно писала индивидуальные портреты, но сейчас был благодарен ей за то, что увидел вместе свою потерянную сестру и свою потерянную дочь. Эти две девочки будут существовать, пока стоит этот дом — в районе, по которому Уильям бродил в свои самые темные часы. Теперь уже не казалось случайностью, что именно здесь ему привиделся Чарли. Сильвия в своих воспоминаниях описала случай, когда Эмелин засела на дереве и слезла с него, только когда Чарли направил на нее луч любви. Наверняка призрак Чарли выбрал этот район местом для своей потусторонней жизни, чтобы продолжать нести любовь семье, и теперь проводит бесконечные дни на этой игровой площадке, восхищаясь творчеством своей дочери и читая стихи двум девочкам. Чарли озаряет их светом своей любви.

Уильям покачал головой, пораженный, что поверил в дружбу девочек на фреске и покойника, разгуливающего по Чикаго. В юности он мало во что верил, но сам не заметил, как изменился. Прежде он, в отличие от всех в своем окружении, постоянно тревожился, заслуживает ли чего-то, а сейчас его это ничуть не волновало. Уильям отправил Цецилии сообщение с одним словом «спасибо», и она тут же ответила. Он в замешательстве смотрел на экран, пока не понял, что Цецилия прислала ему сердечко.

Сильвия

Ноябрь 2008

Сильвия и Джулия шли по улице. Миновали захудалое кафе и такерию. Второй визит Джулии состоялся всего через десять дней после первого.

— Я кое-что натворила, — со вздохом сказала она.

Сильвия отметила, что сестра выглядит усталой, но спокойной, словно внутри нее распустился некий узел.

— Любопытно.

— Еще как любопытно. Я попыталась исправить отношения с Алисой. Но для этого пришлось все выложить, и теперь она зла на меня. Может, никогда и не простит.

— Она знает, что ты ее любишь.

— Больше всего на свете.

— Тогда, наверное, все наладится.

Джулия поморщилась:

— Терпеть не могу это слово — «наверное». — Она вскинула голову, словно сверяясь с дорожными знаками. — Пока Алиса была маленькой, я все держала под контролем. Серьезно. Абсолютно все. И было прекрасно. Но я оказалась не готова к тому, что она вырастет. Сама не знаю почему.

Сильвия остановилась. На другой стороне улицы был старый кинотеатр, в который они часто ходили детьми. Там смотрели «Вилли Вонка и шоколадная фабрика», «Звездные войны» и фильмы с Бастером Китоном, которого обожал отец.

— Давай сходим в кино, — предложила Сильвия.

Джулия сощурилась на афишу перед входом.

— Я уже лет сто не была в кинотеатре. Никогда не хватало времени.

Они взяли билеты на ближайший сеанс, хотя ничего не слышали о фильме. В буфете купили огромные стаканы попкорна и большие бутылки содовой. Потом уселись в плюшевые кресла, и Сильвия задумалась, глядя на попкорн — каков он на вкус. С недавних пор вкус еды и напитков начал меняться. Пончик, покрытый сахарной глазурью, вдруг горчил. А сегодня утром кофе, в котором не было даже подсластителя, отдавал кленовым сиропом. К счастью, кукурузное зернышко было в точности как прежде. Соленое и хрустящее. Наверное, потому, что рядом сидела Джулия, а реальность взяла паузу. В последнее время головные боли стали чаще и сильнее, но сейчас не было даже намека на них, и вполне естественно, что в обществе сестры и вкусовые рецепторы, пусть и ненадолго, пришли в норму.

Сильвия понимала, что должна сказать Уильяму о своем воссоединении с Джулией, и скоро она это сделает. Встречи с сестрой напомнили о времени, когда Сильвия и Уильям были укрыты в стенах комнаты в общежитии, пока их не рассекретил Кент. В те дни они убеждали друг друга, что не столько таятся, сколько оттягивают момент признания, сберегая украденные драгоценные мгновения, свободные от неизбежных сложностей реальной жизни. В те недели уединения они с Уильямом дышали воздухом, пропитанным их любовью и радостью от того, что они нашли друг друга. И сейчас Сильвия испытывала ту же самую волшебную алхимию рядом с Джулией. Что ж, в своей жизни ей довелось изведать две большие любви — к сестрам и мужу, и теперь с ней происходило нечто значительное — соединение двух ее жизней, прежней и нынешней. Она сплетала воедино жизнь и сердце, и ей хотелось сохранить это прекрасное целое.

«Скажу Уильяму на следующей неделе», — думала Сильвия. Она сознавала, что поиск предлогов для отсрочки теоретически подпадает под «чушь и тайны» из мантры мужа, но убеждала себя, что мантры хороши для живых, она же умирает, а значит, вправе сейчас быть с Джулией, а вечером в объятьях Уильяма о том умолчать.

Фильм оказался об автогонках и явно предназначался подросткам. Когда какая-нибудь машина едва не опрокидывалась, зрители по соседству ахали, а Сильвия смеялась. Она поняла, что на всякое происшествие теперь может реагировать так, как ей хочется. И она вовсе не обязана плакать на печальных сценах. Во время кульминационного эпизода со столкновением десяти машин Сильвия взяла сестру за руку. До этого момента они не прикасались друг к другу. Обе старательно избегали физического контакта, что позволяло делать вид, будто их встречи не считаются таковыми. Они создали этакую планку-ограничитель на дорожке своего странного боулинга. Но время Сильвии истекало, и она не хотела придерживаться даже собственных правил и ограничений.

Сильвия ощутила, как сестра на долю секунды напряглась, а затем расслабилась. Она не отстранилась, и в темноте зала сестры словно лишились возраста. Им было десять, тринадцать и сорок с лишним. Джулия не сомневалась, что может управлять своей судьбой, Сильвия, жадная до книг, целовалась с парнями в библиотеке. Одно на другое громоздились события, накопившиеся за долгое время, пока сестры, на счастье и горе, были в отдалении друг от друга.

«Ради этого стоит умереть», — думала Сильвия.

На экране гонщик, обладатель мужественного подбородка и незабываемых голубых глаз, лихо избежал аварии. Подростки в зале заулюлюкали, Сильвия улыбнулась, а Джулия сжала ее руку. Сильвия вспомнила роман, который недавно начала читать, — классическое произведение давно дожидалось своей очереди, но теперь уже было некогда его откладывать. В нем главный герой засыпал над книгой и потом, очнувшись, спросонья мнил себя внутри книжного действия: он был и конем, и соперничеством двух королей, и шале. Этот авторский ход понравился, и Сильвия, читая книгу, представляла себя непокорными волосами Джулии, озером, из которого когда-то вытащили ее мужа, и, самое главное, любовью.