Марио Льоса - Зеленый Дом

— Никогда мне не будет стыдно, — сказала она. — Никто не должен стыдиться своей родины.

— Все мы перуанцы, — сказал Обезьяна. — Что же ты не нальешь нам еще по стаканчику, сестрица?

Бонифация встала и медленно-медленно, едва отрывая ноги от скользкого пола, на который с опаской смотрели сверху обиженные зверьки, стала обходить мужчин, наполняя стаканы.

— Если бы ты родилась в Пьюре, ты бы не ходила так, как будто боишься, что под тобою пол провалится, — засмеялся Литума. — Тебе не были бы в новинку туфли.

— Перестань нападать на сестрицу, — сказал Обезьяна. — Не раздражайся из-за пустяков, Литума.

Золотистые капельки настойки падали на коварный пол, мимо стакана Хосефино, и у Бонифации дрожали не только руки, но и губы — это ведь не грех — и даже голос, — такой ее сотворил Бог.

— Конечно, не грех, сестрица, — сказал Обезьяна. — Подумаешь, большое дело, мангачки тоже не могут привыкнуть к каблукам.

Бонифация поставила бутылку на консоль, села -зверьки успокоились — и вдруг, ни слова не говоря, -ногой об ногу, готово, быстрей другую, — строптиво скинула туфли. Потом она наклонилась и неторопливо поставила их под стол. Литума перестал покачиваться, непобедимые уже не пели, а воинственно встрепенувшиеся зверьки с вызовом смотрели на мужчин.

— Она меня еще не знает, я ей покажу, с кем она имеет дело, — сказал Литума братьям Леон и повысил голос: — Ты уже не чунча, а жена сержанта Литумы. Надень туфли!

Бонифация не ответила и, когда он встал, не пошевелилась и даже не уклонилась от звонкой пощечины. Братья Леон вскочили и бросились между ними — что ты, братец, было бы из-за чего. Они удерживали Литуму — не надо выходить из себя — и шутливо отчитывали его — ишь, взыграла мангачская кровь, нужно держать себя в руках. Гимнастерка Литумы на груди и на спине потемнела от испарины, только плечи и рукава оставались светлыми.

— Она должна обтесаться, — сказал он, опять принявшись покачиваться на стуле, но теперь быстрее, в такт своим словам. — В Пьюре нельзя вести себя как дикарка. И вообще, кто хозяин в доме?

Зверьков почти не было видно — Бонифация закрыла лицо руками. Она плакала? Хосефино налил себе немного настойки. Братья Леон сели — милые дерутся, только тешатся, а чукуланские чолы говорят, чем больше муж лупит, тем больше и любит, может быть, в Монтанье женщины думают по-другому, но все равно, пусть сестрица простит его, пусть подымет личико, пусть сделает милость, улыбнется. Но Бонифация по-прежнему закрывала лицо руками, и Литума, зевая, встал.

— Пойду поспать часочек, — сказал он. — А вы оставайтесь, допейте эту бутылку, а потом пойдем пошататься. — Он искоса посмотрел на Бонифацию и суровым тоном добавил: — Когда дома нет ласки, ее ищут на стороне.

Нехотя подмигнув непобедимым, он ушел в другую комнату. Послышался мотив тонады, которую он насвистывал, потом заскрипели пружины. Непобедимые продолжали молча пить — стакан, другой, а когда налили по третьему, раздался здоровый размеренный храп. Глаза-зверьки снова показались, сухие и прищуренные.

— Это он от ночных дежурств не в духе, — сказал Обезьяна. — Не обращай внимания, сестрица.

— Разве можно так обращаться с женщинами, — сказал Хосефино, стараясь заглянуть в глаза Бонифации, которая, однако, смотрела не на него, а на Обезьяну. — Вот уж действительно полицейская шкура.

— А ты, уж конечно, умеешь обращаться с ними? — сказал Хосе, бросив взгляд на дверь, из-за которой доносился глухой протяжный храп.

— Ясное дело, — сказал Хосефино улыбаясь и пополз по циновке к Бонифации. — Если бы она была моей женой, я бы никогда не поднял на нее руку. Чтоб ударить, конечно, а не приласкать.

Теперь зверьки, робкие, испуганные, рассматривали выцветшие стены, стропила, синих мух, жужжащих у окна, золотистые пылинки, танцующие в столбиках света, прожилки половиц. Хосефино коснулся головой голых ног, они отступили, и братья Леон — ты человек-червяк, а он — нет, змей, который соблазнил Еву. — В Сайта-Мария де Ньеве улицы не такие, как здесь, — сказала Бонифация. — Там они немощеные, и от дождей на них непролазная грязь. По ним на каблуках не пройдешь, сразу увязнешь.

— Что за грубость — боишься, что пол провалится, — сказал Хосефино. — Да и неправда это. У нее очень красивая походка, многие женщины хотели бы ходить, как она.

Братья Леон поочередно поглядывали на дверь. А у Бонифации опять задрожали руки, губы — спасибо на добром слове, но она знает, что он сказал это просто так, для красного словца, — и особенно голос — что он этого не думает. И она отступила еще на шаг. Хосефино подлез головой под стул, и голос его звучал приглушенно — он сказал это от всей души — тягучий, вкрадчивый, медовый, — и сказал бы еще много чего, если бы они были одни.

— Нас можешь не стесняться, непобедимый, — сказал Обезьяна. — Будь как дома и считай, что здесь только двое глухонемых. А если хочешь, мы пойдем прогуляться. Как вам будет угодно.

— Идите, идите, — пропел слащавый голос, — оставьте меня с Бонифацией, дайте мне немножко утешить ее.

Хосе кашлянул, встал и на цыпочках подошел к двери. Через минуту он, улыбаясь, вернулся на свое место — спит, как сурок, видно, здорово устал. Любопытные зверьки неустанно обследовали консоли, ножки стульев, циновку, лежащую на полу рослую фигуру.

— Сестрица не любит комплиментов, — сказал Обезьяна. — Ты вогнал ее в краску, Хосефино.

Ты еще не знаешь пьюранцев, сестрица, — сказал Хосе. — Не подумай чего-нибудь худого. Уж такие мы люди, при женщинах не можем удержаться, чтобы не наплести с три короба, как будто нас тянут за язык.

— Послушай, Бонифация, — сказал Хосефино, — пошли их прогуляться.

— Если ты не перестанешь, она расскажет Литуме и он полезет на стену, — сказал Обезьяна.

— Пусть рассказывает, — прозвучал мягкий, теплый голос, — мне все равно. Вы меня знаете, когда мне нравится женщина, я так ей и говорю, кто б она ни была.

— Тебе в голову ударила настойка, — сказал Хосе. — Говори тише.

— А Бонифация мне нравится, — сказал Хосефино. — И пусть она это знает.

Бонифация обхватила руками колени и подняла голову. Губы ее героически улыбались, а зверьки испуганно бегали.

— Уж больно ты прыток, братец! Прямо чемпион по стометровке.

— Брось валять дурака, — сказал Хосе. — Ты ее пугаешь.

— Если бы Литума услышал, он рассердился бы, — пролепетала Бонифация и взглянула на Хосе-фино, а когда он в ответ послал ей воздушный поцелуй, отвела глаза и опять принялась рассматривать потолок, консоли, пол.

— Пусть сердится, большое дело, — сказал Хосефино. — Знаете, что я вам скажу, ребята? Когда-нибудь Бонифация будет моей, от этого ей не уйти.

Она уставилась в пол и пробормотала что-то невнятное. Братья Леон покашливали, не сводя глаз с двери соседней комнаты: пауза, короткий хрип и успокоительно-протяжное урчание.

— Хватит, Хосефино, — сказал Обезьяна. — Она ведь не пьюранка и почти не знает нас.

— Не тушуйся, сестрица, — сказал Хосе. — Оборви его как следует или дай ему оплеуху.

— Я бы не побоялась, — прошептала Бонифация, — только если Литума узнает, если он услышит…

— Попроси у нее прощенья, Хосефино, — сказал Обезьяна. — Скажи, что ты пошутил, посмотри, до чего ты ее довел.

— Я пошутил, Бонифация, — засмеялся Хосефино, отползая назад. — Клянусь тебе. Не обижайся.

— Я не обижаюсь, — пролепетала Бонифация. — Я не обижаюсь.

II

— К чему вся эта волынка, с каких это пор мы стали так церемониться? — сказал Блондин. — Почему бы не войти всем скопом и не взять его добром или силой?

— Все дело в том, что сержант выслуживается, — сказал Малыш. — Не видишь разве, какой он стал исправный. Хочет, чтобы все было как положено. Видно, женитьба его испортила, Малыш.

— А Тяжеловес из-за этой женитьбы умрет от зависти, — сказал Блондин. — Говорят, вчера вечером он опять насосался у Паредеса и опять проклинал себя за то, что не опередил сержанта, мол, упустил последний шанс заполучить женщину. Бабенка ничего, подходящая, но все-таки Тяжеловес перебарщивает.

Они лежали в заросли лиан, держа под прицелом хижину лоцмана, казалось висевшую на ветвях деревьев в нескольких шагах от них. В хижине теплился слабый маслянистый свет, падавший на перила в углу террасы. Никто не выходил, ребята? Темная фигура наклонилась над Блондином и Малышом. Нет, господин сержант. А Тяжеловес и Черномазый уже на той стороне, так что ему податься некуда — не птица, не улетит. Только не терять выдержки, ребята, — сержант говорил ровным голосом, — если они понадобятся, он их позовет — и движения у него тоже были спокойные. Сквозь легкие облака, прозрачной вуалью окутывавшие луну, сочился ее серебристый свет. Вдали, между сумрачной громадой леса и мягко поблескивающими реками, горсткой огоньков светилась Сайта-Мария де Ньева. Сержант неторопливо открыл кобуру, вытащил револьвер и спустил предохранитель. Шепнув еще что-то жандармам, он все так же медленно, спокойно направился к хижине, исчез, поглощенный зарослями и темнотой, минуту спустя снова показался возле угла террасы, и на мгновение в бледном свете, падавшем из окна, обрисовалось его лицо.