Иэн Бэнкс - «Империя!», или Крутые подступы к Гарбадейлу

— Хочешь сказать, Уинифред хоть немного смягчилась? — посмотрев на него в упор, спросил Блейк.

— Скорее нет, — признал Олбан, которому пришлось отвести глаза.

— Ты поддерживай со мной связь, — сказал Блейк с прохладцей и вновь обратил свой взор на далекие самолеты. — И если она подобреет, дай мне знать.

Да она скорее умрет, чем подобреет, сказал про себя Олбан, зная, что это чистая правда. Через неделю он уволился из фирмы.

Погода была ужасная; над всем побережьем сильный западный ветер тащил за собой комковатое одеяло толстых серых туч, извергая полосы косого ливня и удары стихии. Олбан думал о Верушке: прячется, наверное, в своей палатке от дождя, бьющего по тонкому яркому нейлону толщиной в бумажный лист, или, что еще хуже, карабкается сквозь шквал и туман вверх по горному склону с тяжелым рюкзаком на спине. Это даже хорошо, что погода такая скверная, убеждал он себя: даже ВГ не рискнет оставаться под открытым небом. Чем хуже погода, тем вероятнее было ее возвращение, так что в некотором роде «чем хуже» означало «тем лучше». Но если она настолько упряма, или зациклена на горах, или преисполнена ненависти к его семье, что не намерена возвращаться ни под каким видом, то «чем хуже» означало «тем хуже». Не исключено, говорил он себе, глядя в окно гостиной, выходящее на утес и подернутый туманом водопад (сдуваемый сейчас вбок), что она бросит свою затею и отправится куда-нибудь в другое место, чтобы только не возвращаться сюда. Возможно, пересидит в ближайшей гостинице.

Тем временем представители «Спрейнта» приземлились в Инвернессе, но из-за шквального ветра и сильной облачности их вертолет не смог лететь дальше. Видимо, им не оставалось ничего другого, как взять машину, — наравне со всеми.

Олбан беседовал с родственниками: за завтраком, потом во время ожидания хорошей погоды и приезда остальных и, наконец, когда приехавшие уже слонялись по дому. Первоначально планировалась утренняя рыбалка на озере Лох-Гарв, но ее пришлось отменить из-за шторма, так что людям вроде как некуда было себя девать. Дети шумно развлекались в старой библиотеке, переоборудованной под игровую комнату: они сражались в бильярд и настольный теннис. Взрослые — те, кому не лень было вникать в суть дела, — знакомились с присланными «Спрейнтом» документами, в которых содержались обоснования финансовых предложений. Люди постепенно стягивались в гостиную, где было достаточно стульев, кресел и диванов, поближе к полыхающему в камине огню, словно ища защиты от бьющего по окнам шквального дождя.

В кухне, за торцом длинного стола, углубившись в свой ноутбук, сидела тетя Кэтлин, которая решила заморить червячка бутербродом с беконом и чашкой чая. Кэт, женщина довольно милой наружности при возрасте в пятьдесят один год, сняла пиджак и повесила его на спинку стула, оставшись в блузке цвета морской волны и юбке от того же делового костюма. Ее седеющие каштановые волосы были собраны в длинный «конский хвост». Она была едва ли не единственным ответственным лицом, с которым он еще не беседовал о предстоящей продаже семейной фирмы американской корпорации.

— Тетя Кэт, ты, случайно, не играешь ли в игрушки, зная, что нашей фирме, возможно, осталось жить считанные часы, а? — спросил Олбан, устраиваясь под углом к ней.

— Скажешь тоже, Олбан! — Она на миг развернула к нему свой компьютер.

Олбан сделал удивленное лицо:

— Неужели появились игры в виде бухгалтерских ведомостей? Что же будет дальше?

— Просто изучаю теперешнее финансовое положение «Уопулд груп», — пояснила она.

— И как наш добрый старый гроссбух — все еще не в красном из-за убытков?

— Черный, как червовый туз, — сказала Кэтлин и растянула тонкие губы в улыбке, глядя поверх очков. — Бухгалтерский юмор.

— Надо же! Не знал, что такой существует.

— Во всяком случае, мы сохраняем платежеспособность.

— Чтобы «Спрейнту» было удобнее заглотить нас, моя внученька.

— Значит, ты против, — сказала тетя Кэт, глядя скорее на экран, чем на него. — Я и сама думала, что ты против, и от других слышала.

— Ну, если бы дело касалось меня одного, я бы стоял намертво, но в теперешнем положении просто хочу, чтобы люди приняли правильное решение. Чтобы отдавали себе отчет в том, что делают.

— Я отдаю себе отчет, — сказала Кэт и подула на чай в кружке, прежде чем сделать глоток и откусить кусочек хлеба с беконом.

— И ты за продажу? — спросил Олбан.

Тетя Кэт покивала, чтобы не говорить с набитым ртом.

— Я — за, только не по той цене, которую нам сейчас предлагают, — сказала она. — И мои одиннадцать тысяч акций говорят гораздо громче, чем твои… — Пробежав пальцами по клавишам ноутбука, она подняла бровь. — Чем твои сто, — процедила она. — Самый минимум. Или ты просто забыл продать остаток?

— Сентиментальная привязанность. Эта последняя сотня — что-то вроде старых облигаций выигрышного займа.

— Вот именно. Тем не менее они, полагаю, дают тебе право на участие в собрании акционеров. До меня дошел слух, что ты собираешься выступить перед массами, — сказала она и откусила от бутерброда.

— Я думал созвать всех наших перед чрезвычайным собранием и удостовериться, что мы будем петь по одним нотам, понимаешь? Нет, ясное дело, такого не будет, но нам следует по крайней мере обсудить наши разногласия. Причем выступить смогу не я один, а любой из присутствующих. Например, ты, тетя Кэт. С доводами в пользу продажи.

— У меня нет твоей харизмы, Олбан, — сказала тетя Кэт без особого выражения.

— А у кого-то другого, возможно, есть, — возразил он, — и не надо рубить эти ростки на корню. — Тетя Кэт посмотрела на него. Он широко улыбнулся и сказал: — Юмор бывшего лесоруба.

— Да уж, — сказала тетя Кэт, возвращаясь к чаю с бутербродом.

Олбан поднялся из-за стола:

— Засим откланиваюсь.

Тетя Кэт посмотрела на часы и сказала ему в спину:

— Целых три минуты на кухне — и ни слова о двойной бухгалтерии. Ты делаешь успехи.

Он оглянулся, но сумел лишь ответить самым любезным жестом, на какой был способен.

Первой появилась Софи, прибывшая из Инвернесса на такси. Олбан, который в это время слонялся по холлу и время от времени выглядывал наружу сквозь входные двери в надежде увидеть мчащийся по аллее красный «форестер», поспешил с зонтом к подъехавшей машине, борясь с дождем и ветром, нападавшими со всех сторон на причудливые архитектурные формы особняка. По замыслу тети Лорен бегать с зонтами и багажом должны были дети старшего возраста, но те под шумок смылись. Олбан всеми силами старался удержать зонт в руке и не дать ему вывернуться наизнанку; только открыв дверцу такси, он понял, кто приехал.

— О, Софи. Привет!

— Здравствуй, Олбан.

Софи, белокурая и стройная, была в джинсах и в кашемировом джемпере цвета слоновой кости поверх розовой блузки. Прическа в идеальном порядке, лицо, похоже, не изменилось со времени их последней встречи, кожа изумительная, а глаза, слава богу, все еще вспыхивали спасительно-волшебными блестками зеленого.

— Спасибо, — сказала она, когда он раскрыл над ней зонт.

Поцелуя не последовало.

Он проводил ее в дом — гостей встречала тетя Лорен — и вернулся к машине за вещами. Когда тетя Лорен повела Софи в предназначенную для нее комнату на втором этаже, он последовал за ними.

— Боже мой, конечно, нет, ничего еще не упаковано, — говорила Лорен в ответ на вопрос Софи, пока они шли по коридору.

Вдруг она вся напряглась, дернула головой, будто собираясь оглянуться в сторону Олбана, и спешно поправилась:

— Ну, собственно, нет, не совсем так. Кое-что уже приготовлено к вывозу. Кое-какие… э… старые вещи. Милые сердцу… э… фамильные реликвии, представляющие сентиментальную ценность, еще кое-что по мелочи. Ага! Вот мы и пришли.

— Да, в самом деле, — сказала Софи, остановившись на пороге.

— Ванная — третья дверь слева, — напомнила Лорен.

Софи была явно разочарована, что ей отвели далеко не номер люкс. Олбан поставил ее вещи у допотопного шифоньера и направился к дверям, в то время как тетя Лорен, отчаянно краснея, приносила извинения за погоду и уверяла Софи, что Уин с нетерпением ждет встречи с ней. Софи достала портмоне, пошарила в нем, но вовремя опомнилась и со смущенной улыбкой покосилась на Олбана, который просто кивнул и вышел в коридор.

Он провел остаток дня примерно в том же качестве, находясь в холле или где-то рядом и надеясь увидеть «форестер», но не забывал встречать вновь прибывших, помогал с багажом и находил для каждого приветливое слово, что получалось у него неплохо, притом что роль швейцара была ему не по нутру. Олбан уверял себя, что беспокоится о Верушке, но понимал, что на самом деле его состояние связано с присутствием Софи и ее отчуждением. Он мысленно перебирал все нюансы тех нескольких минут, что они провели вместе, и размышлял, анализировал, препарировал.