Семья - Тосон Симадзаки

Как-то вечером о-Юки сказала, что пойдет в гости к Наоки. Было уже начало одиннадцатого, а она все не возвращалась. Санкити не на шутку встревожился.

— Так поздно, а о-Юки все нет. Что могло с ней случиться? Выйду, может быть, встречу ее, — сказал он матушке Нагура и отправился на поиски жены.

Он шел в ту сторону, где жил Наоки. И у моста носом к носу столкнулся с женой.

— Папочка! — обрадовалась о-Юки. Санкити вздохнул с облегчением.

— Я очень беспокоился. Разве можно так задерживаться!

О-Юки шла рядом с мужем. Не часто они оставались вдвоем. Не торопясь, задумчиво брели они по темным улицам Токио.

— Папочка часто спрашивает меня, зачем я согласилась выйти за него замуж.

— Какие глупые мысли лезут ему в голову!

Вошел Цутому. Он пришел попрощаться: он съездил в Осака, закончил все дела в Токио, и назавтра отбывал домой. У него и у о-Фуку был уже сынишка, одних лет с Танэо.

— Папочка, к нам пришел Ямана проститься. Спустись вниз ненадолго, — позвала Санкити мать Нагура.

Любовь о-Юки и Цутому... С тех пор как Санкити, узнав об их взаимном чувстве, простил свою жену, прошло много лет. Познакомившись с Цутому и узнав его поближе, он почувствовал расположение к молодому человеку, охотно слушал из его уст всевозможные истории — Цутому много ездил, много видел и умел хорошо рассказывать. Те далекие отношения Цутому и о-Юки казались уже Санкити старинным, полузабытым преданием. И вот внезапно душевная боль, которая уже много лет не давала о себе знать, вспыхнула с новой силой. Пока они были с Цутому вдвоем, он спокойно разговаривал с ним, но стоило только войти о-Юки, как Санкити сразу поскучнел и не мог заставить себя даже улыбнуться.

— Вы, верно, очень много работаете, Коидзуми-сан? — спросил Цутому, увидев побледневшее лицо Санкити.

— День и ночь не выходит из-за стола, — тут же ответила за зятя мать Нагура. — Ладно уж, иди к себе, папочка, занимайся своим делом, не обращай на нас внимания.

Она заварила свежий чай, угостила приемного сына. Отнесла чай и Санкити; который, как известно, был до чая большой охотник.

Цутому попрощался со всеми и ушел. Немного погодя ушел куда-то и Санкити. Он скоро вернулся с подарками для сына Цутому.

— Это мне, да? — потянул отца за подол кимоно Танэо.

— Нет, нет, не тебе, это для мальчика дяди Цутому, — сказал Санкити сыну и прибавил, обращаясь к жене: — Отнеси, пожалуйста, подарки Цутому в гостиницу.

— Можно было бы и без подарков обойтись, — заметила мать о-Юки.

После ужина Санкити поднялся к себе в кабинет. «Дурак! Какой же я дурак! — ругал он сам себя. Ну не стыдно ли так мучиться!» Он пытался доводами рассудка успокоить себя. Но это ему не удавалось. Он невольно воображал, как о-Юки входит в комнату Цутому, что она ему говорит и что он ей отвечает.

«И в чем, собственно, дело? Неужели я...» — Санкити невидящими глазами обвел комнату. «Испытывал ли ты когда-нибудь ревность? » — вдруг вспомнилась ему строчка из книги какого-то француза. Он закрыл глаза. Мужчина ревнует — и это происходит с ним, Санкити! Какой стыд! Сколько раз он говорил себе, что простил о-Юки. А в действительности выходит — ничего он не простил ни о-Юки, ни Цутому.

Дети уже спали. О-Юки, по-видимому, уже одетая, подошла к лестнице и громко сказала:

— Так я пошла, папочка.

Он пристально смотрел, как жена отворяла дверь, как торопливо выходила она на улицу. Долго прислушивался к удалявшемуся стуку ее гэта.

Санкити чувствовал, что весь дрожит, ожидая возвращения жены. Видимо, в такие минуты и приходит человеку мысль о разводе. Думал, думал Санкити и вот что придумал: жизнь аскета, конечно, тосклива и холодна, — но другого способа избавиться от мук ревности он не видел. А ведь он должен работать, чтобы кормить жену и детей. Хорошо, он превратит свой дом в монастырь. Это единственный выход.

О-Юки вернулась очень скоро и сказала, что не застала Цутому.

На другой день муж и жена получили от Цутому открытку. Он благодарил за подарки сыну, просил извинения, что не был в гостинице, когда приходила о-Юки, и передавал поклон матери.

Наступил конец октября. Санкити простудился и слег. Матушка Нагура все еще жила в доме дочери. О-Юки ухаживала за мужем, стряпала ему, готовила лекарства. Санкити лежал у себя на втором этаже. Иногда к нему приходили дети, они дергали о-Юки за подол, за руки, тянули вниз.

— Где это вы так простудились, дядюшка? — поднявшись к Санкити, еще с порога спросил Сёта.

Санкити уже поправлялся. Он полулежал, откинувшись на подушку.

— Ты извини, я еще не встаю. — И, прежде чем Сёта открыл рот для ответа, прибавил: — Ну как на Кабуто-тё? Наладилось дело с новой конторой Хирота, или как там его зовут?..

Сёта кисло улыбнулся.

— Как вам сказать? Штору с фирменным ярлыком повесили, но служащие все разбежались. Мы теперь перебрались в крохотную конурку. После краха Сиосэ все пошло кувырком.

— Но ты все еще служишь там?

— Последнее время почти нечего делать. Я попытался было провернуть для фирмы одно дело. Решил показать им, как надо действовать. Девять раз гонял рикшу к одному клиенту. И все под проливным дождем. Я решил — или спасу фирму, или пусть все идет прахом. Но тот клиент так и не вышел ко мне. А в конторе стали говорить, что, дескать, Хасимото слишком рискует. Вот цыплячьи души! Что можно с такими сделать. Вижу, надо искать что-то новое...

Глаза у Сёта блестели. Но в глубине их Санкити заметил усталость. Сёта пошарил в рукаве и вынул кокон, в котором гремел кусочек свинца.

— От нечего делать, — объяснил Сёта, — вот, сделал игрушку.

Он вспомнил знаменитого эдоского купца, который придумывал детские игрушки, и прибавил, что теперь редко встречаются люди с тонким вкусом.

Лучи солнца, скользя по коньку соседней крыши, падали в комнату. Облокотившись на подушку, Санкити смотрел, как Сёта катает перед ним гремящий кокон с кусочком свинца внутри.

Санкити решил было завести у себя в доме монастырские порядки, но о-Юки отказалась быть монахиней. Санкити уже выздоровел, но душа у него была в смятении. Хлебнув в юности много горя, он был чуток на всякое проявление внимания к себе и теперь был благодарен о-Юки за то, что она так заботливо и любовно ухаживала за ним, когда он болел. Но временами он вдруг чувствовал себя униженным.

«Любовь брата и сестры — вот это лучше всего», — решил Санкити. Он будет любить о-Юки, как свою младшую сестренку.

В один из пасмурных ноябрьских дней они вместе отправились за покупками. Муж и жена редко выходили куда-нибудь вдвоем. О-Юки в темно-синем пальто поверх выходного кимоно шла за мужем. Глаза ее говорили: «Что это сегодня случилось с папочкой? »

Выйдя на какую-то улицу, Санкити остановился.

— Послушай, о-Юки, держись бодрее. Чего ты стесняешься? Мне просто неловко за тебя становится.

— Но ведь мы, я... — покраснела от смущения о-Юки.

Санкити привел о-Юки в европейский ресторан. Они прошли на второй этаж. Там, кроме них, никого не было. Санкити выбрал столик у окна и сел. О-Юки сняла перчатки и положила свои огрубевшие от работы руки на белую скатерть.

— Так вот, значит, что тебе нравится, — сказала о-Юки, оглядывая зал, украшенный вазами с цветами, зеркалами, старинными, писанными маслом картинами. Она подошла к окну, взглянула на крыши домов, потом на улицу.

Официант в белой куртке принес кушанья. Берясь за ложку, Санкити спросил, глядя в глаза о-Юки:

— Скажи, пожалуйста, ты завидуешь кому-нибудь из своих старых подруг? Помнишь, к нам как-то заходила одна в черном крепдешиновом хаори? Она так постарела, что ее трудно узнать, совсем бабушкой стала.

— У нее же так много детей! — заступилась за подругу о-Юки.

— А помнишь, у тебя была еще одна подруга? Она уехала в Америку на заработки. И сказала, что будет посылать деньги мужу. Бывают же такие женщины! Что ты думаешь о таких, как она?

— Я думаю, что она молодец.

Официант принес второе блюдо. Несколько минут они ели молча.