Энн Ветемаа - Лист Мёбиуса

— Реланиум. Практически то же самое, что седуксен. Буду запивать только водой.

Он осторожно, как школьник принимающий подарок, взял из рук доктора лекарство, встал и даже изобразил нечто вроде поклона.

— Чертовски интересно узнать, кто же это поросячье рыло? — вслух подумал Пент Саксакульм.

— Мне тоже. Очень интересно… Ну да ладно, не здесь ведь это узнавать.

Карл Моориц собрался уходить. Очень у него пакостно было на душе.

— Но если выяснится, кто да что, сообщите мне! Я больше не буду бросать трубку, когда позвонят из сумасшедшего дома. Мы теперь старые знакомые! — рассмеялся он.

Конечно, Карл Моориц мог бы завести разговор о вреде зеленого змия, однако не очень-то ему хотелось выставлять себя на посмешище.

— Принимайте хотя бы витамины. И обязательно пейте минеральную воду!

Пес отнесся к неврологу гораздо снисходительнее. Пивом от него несло, что ли? Всего лишь разок тявкнул, что, вероятно, следовало понимать примерно так: заглядывайте еще как-нибудь! Все-таки старые знакомые…

Поезда доктору Моорицу оставалось ждать недолго, каких-нибудь четверть часа. Он не захотел быть объектом дружеского внимания зеленых навозных мух в зале ожидания и решил походить вокруг маленьких станционных построек, которые стали ему лучше знакомы, но оказаться в которых он больше никогда бы не хотел.

Итак, ты прохаживаешься здесь — эрудированный врачеватель душ, которого Пент, то есть Лжепент, полуиронически окрестил как-то инженером человеческих душ… Он был вправе назвать меня так с полной иронией. Выходит, дипломированного эскулапа облапошили как последнего недоумка; явившись в больницу, весь дрожа — такого и Лжепент не смог бы подделать — он сумел чертовски хитро и на первый взгляд совершенно машинально накарябать чью-то фамилию. Разумеется, для того, чтобы возбудить во мне особый интерес. И у меня-таки возник интерес к чудо-амнетику. Да еще какой!

А позже розыгрыш продолжали целым столбцом калиграфических автографов, тех самых, которые я назвал проявлением персеверации. И еще посоветовал запомнить это слово…

Как ни печально, мы вынуждены констатировать, что благовоспитанный невролог Карл Моориц несколько раз смачно сплюнул, довольно громко повторяя между плевками вышеприведенный психиатрический термин.

И тут его взгляд остановился на шустром мальчишке.

Да, на шустром мальчишке, при виде которого мысли доктора изменили направление. Босоногий шкет, может быть, в будущем весьма уважаемый гражданин, катил перед собой при помощи длинной проволоки кольцо, или обруч от бочки, в то же время с великим тщанием подражая звукам мчащегося автомобиля. Обруч гулко грохотал по камням, как видно потому, что кому-то взбрело в голову изменить его первоначальный вид — перегнуть на полвитка, так что… Нет, хватит! Sapienti sat![37]

Наподобие шкета, вскоре исчезнувшего со своим обручем в дорожной пыли, нас покидают все те, с кем мы познакомились в этой порядком затянувшейся истории.

Кое-кто уходит от нас трагически.

В конце чудесного, довольно жаркого июля в «Вечерке» появилось соболезнование семье Юлиуса Фурора в связи с гибелью супруга и отца. Похороны состоялись в тот же день на кладбище Пярнамяэ. Сестра Марта, снова готовая выплакать все глазах, вполголоса комментировала случившееся. Она считала, что в газете следовало напечатать о «героической гибели Юлиуса Фурора при исполнении служебных обязанностей». («Если бы вы видели его мужественные, решительные шаги, когда он устремился к краю крыши!») Священный пламень в очах Юлиуса Фурора, вероятно, полыхал так сильно, что его видели стоявшие внизу… Из перегруженного эпитетами монолога Марты все же можно было вышелушить зернышко печальной правды: Пилле Моориц каким-то образом забралась на крышу. Там она танцевала и пела в состоянии эйфории как «лебедушка, машущая крыльями перед дальним полетом». Она походила на Офелию. Решительный Юлиус Фурор бросился к ней, но оступился и… Площадка перед четырехэтажным зданием была заасфальтирована, к тому же на ней валялся железный хлам… Смерть наступила мгновенно. Пилле Моориц отправили в другое место. Все они — само собой разумеется, медицинские работники — торжественно обещали хранить молчание об этом происшествии…

— Как прекрасен, как мужествен покойник… — вздохнула Марта, показывая на открытый еще гроб. Наверное, так оно и было.

Полагаем, Пент Саксакульм, вернее Эн. Эл. на траурной церемонии не присутствовал, во всяком случае возле часовни его не видели; но если бы он там был, то со стыдом вспомнил бы кое-что из сказанного о Фуроре прежде. И ему было бы больно смотреть на пятерых светлоголовых детишек и па их очень тихую и беспомощную мать с несколько кукольным личиком, которая пыталась вымученно улыбнуться сквозь слезы. Право же, ничего похожего на полотно Дикса.

Доктор Моориц, конечно, пришел на кладбище. Можно представить себе, с каким чувством он смотрел на мать и детей, поскольку ведь он тоже косвенно виноват в случившемся.

Однако оставим кладбище, оставим вещи (совершенно нетипичные для современной больницы), которые мы все равно не в силах изменить. «Жизнь должна продолжаться!» — как сказал рыжеусый гражданский распорядитель похорон, смахивавший на лису, весьма красноречивый человек с хорошими актерскими задатками. Впрочем, во взгляде распорядителя едва ли были та посвященность, которую юный Эн. Эл. напрасно искал у его церковного коллеги.

Жизнь и впрямь продолжается, что, пожалуй, подтверждают сморчки в больничном парке, потому что вопреки всем невзгодам им удалось широко рассеять свои пылеобразные споры.

Что же еще? Ах да — сюрреалист Якоб. До нас дошло, что однажды вечером, ближе к ночи, он пребывал в растрепанных чувствах.

Ящик со световыми картинками — телевизор в храме Нептуна, которому вот-вот стукнет четверть века — заслуживал всяческого уважения; вполне возможно, в канун своего юбилея он даже принял повышенные обязательства. Что касается звука, претензий быть не могло — он вопил как зарезанный, но с изображением дело обстояло много хуже: правда, подчас возникала легкая синеватая рябь, унося мысли в соответствии с местоположением на морские просторы, однако кто бы ни появлялся на экране, все были на одно лицо, впрочем, порой смахивающее на человеческое… Так что Якоб и впрямь не знал, друг ли это его Леопольд или нет выступал в тот поздний час, призывая с трибуны всех химиков к новым достижениям. Кажется нет, ведь Леопольд значительно интеллигентней и, что еще важнее — человечнее. Но где же он тогда? Якоб слышал лишь, что тот унес ноги из «духовной академии». Куда? И встретятся ли они когда-нибудь? Сколько еще тем, предметов и вопросов ждало их обсуждения…

Якоб вздохнул.

Якоб вышел во двор подышать свежим воздухом.

Небо было чистое. Где-то, как обычно, гукнул одинокий печальный тепловоз. Якоб поднял разноцветные глаза в бесконечную небесную ширь.

Раздраженно посмотрел он

на Медведицу Большую,что парит в безмолвье неба,будто нас не замечая.

Храм Нептуна, сотворяяэнтропии и негэнтропииважные процессы скопом,Cбрасывал в залив открытыймутноватую водичкус духом не совсем приятным.

Якоб обошел вкруг дома,обошел совсем как Атлас,на плечах своих несущийношу страшную — весь мир наш,мельтешащий и шумящий.

А затем он молвил смело,кажется, себе под нос лишь.— Склеил Мёбиус пространствобез конца и без начала.Ну, а что о человекеон, умнейший, мог сказать бы?Я же, право, тут сникаю.

Вперил взор он в свод небесный,Словно манны ожидая…Но ничто во всем пространствеуниверсума большого,хоть в запасе было время,не откликнулось, молчало,точно в рот воды набравши.

Тут наш Якоб звездам гордопоказал язык, подумав:оставайтесь над двором вы,путь свой зряшный совершая,я ж пойду к себе в каморку,выпью чаю с бутербродом.Что и сделал с чистым сердцем.

Примечания

1

Быстро (нем.).

2

Чистый шелк (англ.), причем те же слова по-эстонски означают «грызи, салака».

3

Рефрен из «Бойни номер пять» Курта Воннегута.

4

Моя вина (лат.).

5

То же, что анальное отверстие

6

Евангелие от Иоанна: 14—2.