Энн Ветемаа - Лист Мёбиуса

— Нет-нет, ничего не говорите, не нужно. — Карл Моориц улыбнулся и добавил: — Вы тут хорошо подучились. Можете пополнить свой багаж еще одним иностранным словом: состояние, в котором вы наплодили эти подписи, называется персеверацией и означает стереотипное повторение человеком какого-либо действия. Конечно, вы можете сказать, что написали этот столбец также не отдавая себе отчета, но это уже свидетельствует о рассеянности. И ни о чем ином. К тому же в тот самый день вы очевидно изложили для меня встречу нового года в деревне, изложили выразительно и детально, так что ваше сознание было уже в полной норме.

— Но если вы в первый день все знали, чего же вы тогда… И почему вы мне не сказали?

— На этот вопрос вы и сами можете ответить. Если появляется такой странный человек, им следует заняться. У вас ведь было умопомрачение! И в мою задачу входило определить причины. Н-да… Полагаю, что причины — по крайней мере частично — мы теперь знаем.

Что тут было сказать. Пенту…

За окном занималось утро. Стрелки показывали четыре часа. Ведь июньские ночи скоротечны в Эстонии.

— Не пройтись ли нам по свежему воздуху? — спросил доктор Карл Моориц. — Не думаю, что вы сразу же заснете, и снотворное я не советовал бы вам принимать. Мне тоже спать не хочется. К тому же я сегодня на дежурстве. Погуляем немного возле дома.

Он встал и потянулся. Пент тоже встал. Передернул плечами, покрутил головой.

— Смотрю я — вы как-то по-другому выглядеть стали… Совсем как человек, который сбросил наконец с себя гнетущий груз. Да, вы вроде бы даже выросли… Возьмите свои тетрадки! Мне они больше не нужны. Просто замечательно, что они теперь есть у вас. Могли бы быть у каждого, — высказал он свое пожелание и добавил, что заглянет на минутку к дежурной сестре и присоединится к Пенту во дворе.

Они гуляли в предрассветной дымке. Легла роса, обещая прекрасный, ясный день. На востоке, точнее на северо-востоке, розовело небо. Гравий на дорожках парка поскрипывал под ногами, чего днем почти не слышно. Воздух был свежий, не застоявшийся, а будто бы миг назад возникший. То же самое касалось запаха цветов, днем приглушенного, флегматичного и пресного. Повсюду в природе ощущалась такая свежесть, что мысли уносились к сотворению мира по библейскому варианту. Верилось, что именно таким мог быть рай в то утро, когда Всевышний в принципе завершил свой созидательный труд и направился по травке, оставляя следы босых ног, к спящему Адаму, дабы сделать первую в пластической хирургии операцию. Представители точных наук не очень-то доверяют Библии, но и у них в ходу понятие in statu nascendi — в момент образования.

Однако свежесть и прохлада были не такими полными, как показалось в первый момент: вскоре в нос шибануло паленым — где-то, вероятно в порту, горела нефть. И вообще море источало запахи далеко не идиллические, напоминая о сюрреалисте Якобе и его храме Нептуна.

— Когда-то я ходил купаться в бухту Строма, — пришло на ум Пенту. — Помните, там еще был курзал, впоследствии сгоревший. Кажется, еще была оркестровая раковина.

— Теперь там купаться запрещено. Вполне обосновано. Из-за нефти. Во всяком случае, выйдя из моря, вы походили бы на негра. Да, чистых вод остается всё меньше. Чистого воздуха тоже. Загрязнение. Все скудеет.

— А кое-какие величины возрастают, — возразил Пент и сослался на увеличивающуюся потребность в койках хотя бы в здешней «духовной академии»…

Доктор кивнул — так оно и есть.

Они гуляли и как бы слегка стеснялись друг друга. Словно не знали, о чем говорить. И хотя это было не очень к месту, Пент решил снова вернуться к стилю своих заметок, потому что молчать или перебрасываться случайными фразами было еще хуже.

И он начал с понятия «осквернение духа». Загрязнение, или осквернение, атмосферы и вод — истины известные и даже заезженные, но об осквернении духа вроде особенно не говорится. А поговорить следует. Ведь одна из непременных предпосылок нашего здорового Духа заключена в том, чтобы его команды, данные Телу, шли на общую пользу. А нам сплошь да рядом приходится заполнять бессмысленные бумаги, составлять планы, которые нет надежды претворить в жизнь, мало того — от этих дурацких бумаг подчас зависит наш успех, наша карьера. И сколько интриг может породить бумажная карусель! Суета сует и всяческая суета. В отличие от садовника мы не всегда видим плоды своего труда и это травит душу. Если добавить постоянную угрозу ядерной войны, новые виды оружия, напряженность в мире, — всё это вместе травмирует нашу психику.

Пент совсем разошелся. А доктор молчал, вероятно, не находя причин для возражения. Где-то в городе шелестели по асфальту шины первого в это утро троллейбуса.

Да еще вся эта спешка! Пент сравнил наше поколение с людьми гонимыми амоком, которые бешено несутся куда-то, не отдавая себе отчета о цели или не считая ее существенной. Правда, тут Пент почувствовал себя неловко, потому что сегодня кое-кого уже упрекали в работе в одну десятую возможностей. Но он поспешно отбросил эту мысль. Новейшие компьютеры — третьего или уже четвертого поколения? — якобы делают миллион операций в секунду. Это же подлинное безумие! Подумаем об Андресе и Пеару[36], которые за всю свою жизнь едва ли сделали двадцать тысяч математических операций, если учесть поездки на ярмарки, выходы в кабак и ежегодные подсчеты урожая. Для таких операций машине потребуется несколько сотых секунды, время, которое даже в спорте не всегда фиксируется. А вообще мы в лучшем случае живем двадцать пять тысяч дней. К чему всё это?

И тут губы Пента растянулись в улыбке, он даже фыркнул. Не разумно ли было бы изобрести компьютер, который делал бы за нас не только интеллектуальную работу, но и сходил с ума?.. Вот было бы достойное изобретение! Хотя… хотя поприще доктора Моорица тогда, по всей вероятности, сократится.

Доктор высказался в том духе, что в таком случае он начнет лечить людей, которые изобретают эти компьютеры. Ответ, остроумие которого Пент с удовольствием отметил бы, но не решился. Приходят ли сюда лечиться ученые? — проявил он интерес. Попадаются и ученые, но больше все-таки творческих личностей, особенно артистов, да и писателей тоже. Композиторов почему-то меньше. Довольно часто приходится ставить диагноз — как и Пенту — невротическое состояние. Люди выжимают себя как лимон — да, именно сами выжимают! — потому что никто иной не может это сделать, сделать в такой степени. Подчас этому сопутствует алкоголизм. Хотя обычно он не причина, а следствие. Самая распространенная беда — общий стресс и истощение. В прежние годы весьма обычным был маниакальный психоз («рассерженные молодые люди отстаивают свои взгляды!» — хотел было вставить Пент, но почувствовал, что это не в струю, и промолчал), а теперь даже в литературе по большей части говорят о депрессивном состоянии. Депрессия занимает всё более важное место. И это в эпоху, когда жизненный уровень постоянно растет. Где же логика?

Карл Моориц посмотрел на Пента и вдруг добавил:

— Мне и в голову не приходило, что вы такой выпивоха, — он произнес это не столько с упреком, сколько с удивлением.

— Я? Сейчас я особенно… — стал заикаться Пент и смолк совсем.

— Сейчас и здесь, конечно! Но у себя дома… Я-то предполагал, будто у вас полно книг. Но… картина оказалась жалкой…

— Последние дни, нет, последние недели, — пробормотал Пент, — были ужасные. Я продал большую часть книг.

— И тем не менее у вас достало разума всё тщательно продумать. Коллеги по работе ведь считают, что вы отдыхаете и лечите свои нервы в Крыму… О вашей судьбе не тревожатся. Н-да. Конечно, нашему учреждению льстит, что вы сюда пожаловали… Но чем я мог быть вам полезен? Да и вообще — многим ли я могу помочь. Правда, лекарства стали эффективнее, появились новые методы лечения, но вообще я не могу особенно гордиться своей наукой — к сожалению, тут вы правы. Разумеется, неврология точная наука, а психиатрия весьма эмпирична и приблизительна. Сплошная говорильня. Вас это забавляет, а меня нисколько. Мы вовсе не виноваты, просто человек очень сложное существо. Он не компьютер… — Карл Моориц приостановился и добавил глухо: — Есть болезни, с которыми мы никак не сладим… Полагаю, вы понимаете, о ком речь.

Пент предпочел промолчать.

— Конечно, тетя Марта напустила вам туману, девяносто пять процентов чистой выдумки. Но пять процентов все-таки правда… А-а, лучше этого не касаться…

Они пошли дальше, и Пент с умилением — точнее с болезненным умилением и даже со страхом — посмотрел на свое временное пристанище. В лучах восходящего солнца оно выглядело таким безопасным. Даже жизнерадостным. Завтра он его покинет.

— Послушайте, — вдруг что-то вспомнилось ему. — Вы, кажется, упомянули давеча, будто с нашим Ботвинником что-то стряслось?