Дональд Бартельми - Шестьдесят рассказов

Он был прав. Если посмотреть сверху, он жил аккурат посередине гигантской репродукции «Моны Лизы», но я счел за лучшее скрыть это обстоятельство. Мы позволили А. Г. превратить свое кривое землевладение в стандартный участок сто на шестьдесят футов, вслед за ним то же самое сделали еще несколько человек — некоторым, похоже, нравятся прямоугольники. Правду сказать, это даже улучшило общую картину. Наткнувшись в «Тенистой Дубраве» (давая название микрорайону, мы старались не проявлять излишнего воображения) на прямоугольник, человек изумляется. Это очень хорошо.

Я сказал себе:

Приобрел я городок Очень маленький Очень миленький.

Все это время я использовал свое право собственности настолько осторожно и настолько — скажу без ложной скромности — тактично, что невольно напрашивался вопрос: не слишком ли робко я развлекаюсь — при таких-то расходах (я угрохал чуть не половину своего состояния). Тогда я вышел на улицу и перестрелял шесть тысяч собак. Операция не только доставила мне огромное удовлетворение, но и чудесным образом преобразила город к лучшему. Теперь его собачье население составляло всего лишь 165000 при человеческом населении около 89000. Далее я пошел в редакцию «Ньюс», здешней утренней газеты, и написал передовицу, где заклеймил себя как гнуснейшую тварь, подобных которой не было на Земле со дня Творения, и неужели мы, жители этого прекрасного города, каждый из которых является свободным гражданином Америки, вне зависимости от расы и вероисповедания, будем прозябать в бездействии, когда один человек, один человек, если эту гнусную гадину можно назвать таким словом, и т. д. и т. д. Я отнес статью в отдел городской хроники и попросил напечатать ее на первой полосе, крупным шрифтом, в жирной рамке. Я поступил так из опасения, что они побоятся сделать это сами, а также потому, что видел когда-то фильм Орсона Уэллса, где парень пишет ядовитую заметку насчет кошмарного выступления своей собственной безголосой жены в опере, этот поступок всегда казался мне очень порядочным — с определенной точки зрения.

Ко мне пришел человек, чью собаку я застрелил.

— Ты убил Батча, — сказал он.

— Батч? Это который из них Батч?

— Одно ухо коричневое, другое белое, — сказал он. — Очень дружелюбный.

— Послушайте, мистер, — сказал я. — Я перестрелял шесть тысяч собак, так неужели вы думаете, что я помню какого-то Батча?

— Батч это все, что было у нас с Нэнси, — сказал он. — У нас нет детей.

— Могу вам только посочувствовать, — сказал я, — Но не забывайте, что весь этот город принадлежит мне.

— Знаю, — сказал он.

— Я единственный его владелец и сам устанавливаю все правила.

— Слышал я такое, слышал, — сказал он.

— Мне жаль насчет Батча, но он попал под большую кампанию. Вы должны были держать его на поводке.

— Тут я не спорю, — сказал он.

— Вы должны были держать его в доме.

— Но должно же бедное животное выходить иногда наружу.

— И пакостить на улицах?

— Да, — сказал он, — это, конечно, проблема. Собственно говоря, я просто хотел сказать тебе, что я чувствую.

— Вы мне этого так и не сказали, — сказал я. — И что же вы чувствуете?

— Я чувствую огромное желание расшибить тебе башку, — сказал бывший хозяин покойного Батча и показал мне обрезок водопроводной трубы, принесенный им для означенной цели.

— Поступив подобным образом, — заметил я, — вы схлопочете себе на задницу уйму приключений.

— Да, я понимаю.

— Вы почувствуете себя малость получше, но не стоит забывать, что мне принадлежат и тюрьма, и судья, и пол-люция и местное отделение Американского союза гражданских свобод. Полностью, с потрохами. Вы шарахнете меня по черепу, а я вас — по хабеас корпусу.

— Ты не посмеешь.

— Мне случалось делать и похуже.

— Ты, — сказал он, — черствый, злокозненный человек. В том-то все и дело. Ты будешь жариться в аду, гореть в геенне огненной, и не будет тебе ни милости, ни снисхождения, ни хоть легкого сквозняка, ниоткуда.

Он ушел, вполне удовлетворенный таким объяснением. Я был вполне удовлетворен удачным разрешением нашего конфликта, лучше уж быть в чьем-то там представлении черствым, злокозненным человеком, чем сводить близкое знакомство со ржавым обрезком трубы, к тому же я все еще оставался в выигрыше (шесть тысяч собак — это вам не кот начхал). В общем, я был полным хозяином этого маленького, очень миленького города и не мог придумать никаких новых нововведений, вернее сказать, любое нововведение, приходившее мне на ум, неизбежно поставило бы меня в один ряд с покойным губернатором Луизианы Хью П. Лонгом. Дело в том, что я влюбился в жену Сэма Хона. Как-то я забрел в эту лавку на Тремонт-стрит, где продают всякую восточную ерунду: бумажные фонарики, дешевый фарфор, бамбуковые птичьи клетки, плетеные скамеечки для ног и т. д. и т. п. Она была ниже меня, и я, помню, подумал, что никогда еще не встречал в женском лице столько доброты. Просто что-то невероятное, лучшее лицо, какое я видел.

— Я не могу, — сказала она, — потому что я замужем за Сэмом.

— За Сэмом?

Она указала на кассу, за которой сидел молодой, интеллигентного вида китаец, сидел, всем своим интеллигентным видом показывая, что в гробу он видел таких клиентов.

— Ужасная новость, — вздохнул я, — Скажи мне, любишь ли ты меня?

— Чуть-чуть, — сказала она, — но Сэм мудрый и добрый, и мы с ним имеем одного с третью очаровательного ребенка.

Она ничуть не выглядела беременной, однако я все равно ее поздравил, а затем вышел на улицу, нашел копа и велел ему купить порцию Полковник-Сандерсовского Кентуккского Жареного Цыпленка, экстра-хрусткого. Я поступил так из чистой вредности. Коп покорно пошел выполнять унизительное поручение, а что ему было делать? Я думал:

Я имею городок

Очень маленький

Жутко миленький

Не могу оказать людям помощи

Зато могу причинять им боль

Стрелять ихних собак

Поганить им жизнь

Проявлять воображение

Сажать деревья

Лучше оставить их в покое?

Кто это решает?

Жена Сэма оказалась женой Сэма Желать ее нехорошо.

Так что я съел Полковник-Сандерсовского Кентуккского Жареного Цыпленка, экстра-хрусткого, и продал Галвестон, штат Техас, одной из финансовых групп. В итоге я крупно подзалетел, но зато усвоил важный урок: не бери на себя роль Бога. Есть много людей, знавших это давным-давно, но я же никогда не сомневался, что есть много людей, которые и умнее меня, и соображают быстрее, а к тому же — имеют в союзниках Божественную благодать и статистическую вероятность. Не знаю, может, я испортил все избытком воображения, хотя и старался изо всех сил, чтобы такого не случилось. Я почти ничего не сделал, я проявлял предельную сдержанность. Бог делает куда худшие вещи, ежедневно, в любой самой маленькой семье, чем сделал я в масштабах целого города. У него гораздо больше воображения. К примеру, я все еще желаю жену Сэма Хона. Это чистая пытка. Все еще желаю жену Сэма Хона и боюсь, что это навсегда. Это вроде как если у тебя вырывают зуб. Целый год подряд. Один и тот же. Такой вот образчик Его воображения. Мощь и сила.

Ну, и что же дальше? А дальше я взял вторую половину своего состояния, переехал в Галена-парк, штат Техас, и зажил там припеваючи, тихо и незаметно, и когда мне предложили баллотироваться в попечительский совет местной школы, я сказал: спасибо, но у меня нет детей.

СЕРЖАНТ

Дневальный взглянул на бумагу и сказал: «Да нет, тут все в порядке. Неси ее в комнату 400». Я сказал: «Да ты послушай».

Дневальный взглянул на меня: «Я сказал, комната 400». Я сказал что-то про адвоката.

Дневальный поднялся на ноги. «Ты знаешь, что это такое?»- спросил он, указывая на торчавшего в холле Эм-Пи.

Я сказал: «Да», я еще не забыл. — О'кей. Комната 400. Возьми это с собой.

Он отдал мне бумагу.

Я подумал: «Да должны же они разобраться, раньше или позже». И: «Врач обязательно им скажет».

Врач сказал: «Ну, привет, юный воин».

* * *

Другой сержант вскинул на меня глаза.

— Чего-то быстро ты дослужился до сержанта.

— Я всегда был сержантом, — сказал я, — В тот, прошлый, раз я тоже был сержантом.

— Меня произвели раньше, — сказал он, — так что я для тебя старший по званию.

Я сказал: «Нет, если учесть, что первоначально меня произвели где-то в пятьдесят третьем».

— Пятьдесят третий? — удивился он, — Это какая ж была война?

Я сказал, что с корейцами.

— Слышал я про такую, — сказал он, — слышал. Но у тебя большой перерыв.

Я сказал, что да, большой.

— А тут у нас, — сказал он, — сплошные ново-мать их - бранцы. Они не шибко-то любят армию.

— Я-то думал, что все они добровольцы, — сказал я.