Джудит Леннокс - Призрак былой любви

Но перед лицом нестерпимой, невыносимой боли все, даже Дара, утратило значение. Когда боль стихала, она испытывала облегчение сродни наслаждению. Порой у нее возникало ощущение, что время вытекает из нее, по мгновениям выдавливается из ее угасающей жизни, как и ее полусформировавшийся ребенок. Схватки усилились, и она погрузилась в забытье. В какой-то момент сознание ненадолго вернулось к ней, и она вспомнила, что Дара всегда к ней возвращался. Нужно только знать, где искать, и тогда она увидит его.

Ей грезилось, что она в своей комнате в Холле; младенец, мальчик, спит в колыбели. Она открыла дверь, глянула в темный коридор. В конце коридора стоял мужчина. «Дара», — произнесла Джосси. И, улыбаясь, побежала к нему.

Тильда смотрела на гору очистков и опустошенных бобовых стручков. Нож выскользнул из руки в грязную воду, из которой на нее смотрело ее собственное отражение — бледное, озабоченное, усталое лицо. Громкий стук в дверь вернул ее к действительности. Она поспешно вытерла руки о передник.

На пороге стоял Кит де Пейвли. Он дышал с присвистом, прижимая к груди кулак.

— Джосси, — выпалил он с искаженным от усилий лицом — речь давалась ему с трудом. — В машине… Мертвая… Миссис Франклин, Джосси умерла. — Кит никак не мог отдышаться. — Ублюдок… он убил ее!

Она почти втащила его в дом. Сев на стул в гостиной, он повторил:

— Она в машине. Одна.

И это было самое ужасное. Выслушав его до конца, она сходила за священником, вызвала доктора (для Кита; Джосси уже не помог бы ни один врач — это она поняла, когда заглянула в «бентли»), потом поехала в Или, чтобы сообщить Кейтлин трагическое известие и отвезти ее к Киту. А сама все время думала: какая ужасная смерть — одна, в машине. А Кейтлин Канаван! Бедная девочка. За каких-то четыре месяца потеряла сразу обоих родителей. Кейтлин не закричала и не залилась слезами, когда Тильда сообщила ей о смерти матери. Она просто сложила на груди руки и замкнулась в себе. Только черные как уголь глаза блестели на ее маленьком белом личике. Она не произнесла ни слова, пока Тильда не повела ее через поля к дому Кита де Пейвли. Там вдруг она остановилась, глядя на невзрачное грязное здание, и взвыла:

— А как же лошади?

Утром следующего дня Кит де Пейвли снова пришел к ней домой. Вид у него был плачевный — кожа почти светится, вокруг запавших глаз пролегли синие тени.

— Кейтлин исчезла, — сказал он. Его длинные жидкие волосы падали ему на лицо. — Мне не справиться, миссис Франклин, я не смогу о ней позаботиться. Толку от меня никакого. Даже поесть приготовить… и то не знаю как.

Тильда тронула его за плечо.

— Успокойся. Наверняка есть кто-то…

— Никого нет. Ни тетушек, ни кузин. Только парочка сумасшедших двоюродных дедушек, которые с трудом сами себя обслуживают. Наш род… не отличается… плодовитостью.

Тильда поехала на велосипеде в Холл. Огромные железные ворота заскрипели, когда она стала их открывать. Она смотрела на дом, пытаясь представить, как ее мать работала здесь более тридцати лет назад, но запертые двери и пыльные оконные стекла молчали, свято оберегая свои тайны. Тильда была здесь чужой, история и богатство этого дома отторгали посторонних, и она тихо, на цыпочках, пошла через сад, опасаясь, что ее шаги потревожат недобрых призраков.

«Пусть духи-проказники меня не пугают, пусть голодные черти меня не кусают…» Как Тильда и предполагала, Кейтлин она нашла в конюшне. Было сумрачно. Девочка, кутаясь в старый вельветовый пиджак отца, прижималась щекой к лоснящейся черной шее своего пони. На мгновение Тильда приняла дочь за отца; на долю секунды Кейтлин Канаван обрела черты человека, который разрушил ее жизнь. Тильда сдавленно охнула. Кейтлин обернулась, и лицо мужчины вновь превратилось в лицо ребенка.

Глава 11

Рассказ Тильды о событиях 1947 года несколько сгладил шок, вызванный телефонным звонком Кейтлин Канаван. Тильда призналась, что она изменила мужу с Дарой Канаваном, ее первой любовью, но сказала, что почти тотчас же пожалела о своем поступке. Описывая встречу Дары с его кредиторами, она подтвердила вывод Патрика о том, что исчезновение Дары связано с финансовыми проблемами.

Мне почти удалось найти разумное объяснение обвинениям Кейтлин Канаван. Я неправильно ее поняла, неверно их интерпретировала. Или она была пьяна, как предположил Патрик. Днем раньше я позвонила Кейтлин и договорилась встретиться с ней за обедом в одном из ресторанов Ковент-Гардена. Перед уходом из дома я глянула на фотографию Кейтлин и Дары: маленькая девочка в пальто с бархатным воротником, в берете, в сапожках на пуговицах держит отца за руку. Они были поразительно похожи, поразительно красивы. Даже на этом черно-белом снимке, на котором они запечатлены в чопорных позах, видно, что в обоих горит неистребимая жажда жизни.

Ресторан в Ковент-Гардене, длинный, темный, глубоко вдавался в здание, словно туннель. Оглядев зал, я сразу узнала Кейтлин Канаван. Она сидела в кабинке, огороженной железной решеткой; в одной руке сигарета, в другой бокал. Ей, наверно, было за шестьдесят, но в лице сохранилась детскость, глаза широко расставлены, взгляд наблюдательный, на чувственных губах красная помада. Я осторожно обошла официантку.

— Мисс Канаван?

— Мисс Беннетт? — Она пожала мне руку.

— Можно просто Ребекка. Вы позволите мне присесть?

Она гортанно рассмеялась.

— Надеюсь, закуток для отверженных вас не смущает? — Она показала на свою сигарету и подозвала официантку. — Еще один джин с тоником, дорогая, и бокал для моей приятельницы. И меню, пожалуйста.

Я украдкой наблюдала за Кейтлин, пока та изучала меню. Опять у меня возникло странное пьянящее ощущение, что границы раздвинулись, прошлое и настоящее слились, стали неразличимы.

— Макароны… фриттата…[48] — бормотала Кейтлин, пренебрежительно хмыкая. — Теперь в Лондоне вообще приличной еды не найти… — Она затушила сигарету в своем пустом бокале. — В Дублине хотя бы можно отведать недурной стейк.

Манера речи выдавала в ней представительницу английской крупной буржуазии с южноирландскими корнями — специфическое сочетание.

— Мне, пожалуйста, креветки, дорогая. И бутылку роскошного шабли.

Я заказала омлет и, глотнув джина, стала обдумывать свой первый вопрос. Но Кейтлин меня опередила. Она перегнулась ко мне через стол и, остановив на мне напряженный взгляд темных глаз, начала:

— Я хочу рассказать вам об отце. Хочу, чтобы вы поняли, какой он был. А он был замечательный человек, Ребекка, самый лучший отец на всем белом свете. Он научил меня ездить верхом, научил рыбачить, стрелять. И танцевать. Когда отец танцевал, все женщины в зале оборачивались и, глядя на него, жалели, что он танцует не с ними. И еще он был очень добрый. Помнится, в начале войны он настоял, чтобы мы взяли к себе двух эвакуированных мальчиков — почти все остальные семьи в графстве отказались под тем или иным предлогом. Ужасные были сорванцы — слава богу, долго они у нас не пробыли, как-то не прижились. Но он, по крайней мере, попытался помочь. Его любили все слуги и работники. Он с большой любовью относился к собакам и лошадям… я и сейчас помню, как он плакал, когда ему пришлось пристрелить своего старого охотничьего пса. — Она умолкла, прикуривая еще одну сигарету.

— А ваша мать? — спросила я.

— Мама его обожала. Просто обожала. Других мужчин будто вообще не видела. Это была любовь с первого взгляда, вы знали, да? Потрясающе романтично.

Для меня Джосси оставалась неясным силуэтом; четкие очертания имела лишь ее страсть к ветреному красавцу мужу.

— У меня было такое счастливое детство. — Губы Кейтлин изогнулись в улыбке. — Лошади, чаепития, поездки в театр. Папа всегда находил для меня время. Если я не могла заснуть, он рассказывал мне о своем детстве в Ирландии.

Официантка принесла вино. Когда она удалилась, Кейтлин подняла бокал:

— За возмездие.

Я с трудом подавила дрожь. Ее лицо изменилось: выражение детскости исчезло, живость в чертах сменилась холодной горечью.

— Я получила письмо от дочери нашей кухарки, — тихо сказала Кейтлин. — Она до сих пор живет в Саутэме. Помнит, как мы отмечали мои дни рождения и рождественские праздники. Получив ее письмо, я поняла, что должна вернуться. Два дня назад ходила в полицию. Хочу, чтобы отца похоронили по-человечески, рядом с мамой.

Я вспомнила могилу Джосси Канаван с пустой вазой для цветов.

— Вообще-то неизвестно… — нерешительно произнесла я.

— Я знаю, что это мой отец. Так и сказала в полиции. — Она осушила бокал. — Но там такие грубияны. — Она шмыгнула носом.

И тут меня осенило:

— Так ведь можно узнать наверняка. Через анализ ДНК.