Фонтан - Хэй Дэвид Скотт

— Он уже знал. Сказал, что чувствует труса.

— Вот как? — Обращаясь к Би: — Ты так и сказал? — Да.

Дакворт поворачивается к Робардсу:

— А ты знал?

— Что ты трус? Нет. Но это не лишено смысла.

— Как продвигается пьеса, драматург? — осведомляется Би.

Глаза Дакворта сужаются, он поджимает губы.

— Я уверен, — говорит Би, — что у нее большой потенциал.

Дакворт подходит и отвешивает Би пощечину, слишком сильную для пощечины, особенно если учесть, что на указательном пальце критик, в хип-стерской манере, носит обручальное кольцо отца. Но Би смеется дробным лающим смехом. ХА! Особенно над выпученным даквортовским третьим глазом. Дакворт кивает Большому Тиму, и Большой Тим бьет Би по физиономии.

Слепящий белый свет.

Космические морские звезды и вспышки. И, боже милосердный, теперь Би задыхается. Он харкает, и у него изо рта на мраморный пол выпадает зуб. Он быстро проверяет языком десны, и в рот уплывают еще два зуба.

Стоматологическая страховка. Надо добавить в список рождественских подарков стоматологическую страховку.

Он выплевывает оба зуба к ногам Большого Тима. Они звякают о мраморный пол.

— Лучше прибереги их.

Большой Тим смотрит на ссадины на костяшках пальцев. Они вспухают. Он не жалуется. Подбирает зубы Би и засовывает их в карман рубашки.

— Прости.

Довольный тем, что одержал верх, Дакворт садится на дешевый стол, скрещивает ноги и снимает с брюк воображаемую ворсинку. Он спокоен и невозмутим, а в голове у него звучит «Американская пустыня»{86}.

— Что ж, Дакворт, — говорит Би, разбрызгивая капельки крови, — ты выстроил ребят в очередь за водой, чтобы выбить из них дерьмовые произведения, а потом тебе надоест с ними нянчиться, и ты презентуешь свое новое увлечение. «Эй, смотрите, смотрите, вот моя тайная страсть, которую я представляю публике только теперь», — и все это с таким смиренным, скромным видом. Итак, это должен быть один, — он смотрит на Росса Робардса, — или два шедевра? Чтобы доказать, что ты — не гений одной вещи, созданной благодаря воде?

Росс Робардс говорит:

— Ты мог бы просто попрактиковаться. — И, обращаясь к Би: — Он мог бы просто попрактиковаться.

Би:

— У него нет таланта.

Дакворт слезает со стола.

— Если практиковаться… — начинает Росс Робардс.

— Да, Росс, но это требует терпения, — перебивает его Би. — А заполучить его ужасно трудно, когда у тебя нет… Чего, Большой Тим?

— Сердца?

— Правильно, Большой Тим, — Би сплевывает к ногам Дакворта кровавую слизь, — сердца.

Дакворт пинает Би в грудь, ненадолго обретая прежнюю панковскую энергию. Стул Би пошатывается. Дакворт снова пинает Би, и тот падает навзничь. Би, некогда обучавшийся постановочным боям, успевает наклонить голову вперед и благодаря этому не разбивает череп о мраморный пол.

[Др-р-р]

— Как… ты… смеешь! — орет Дакворт. — Тебе неизвестно, каково это — смотреть, как одаренные люди растрачивают свой талант на наркотики и шлюх. Он дается им просто так, и они не думают, что обязаны работать. Они хотят, чтобы кто-то преподнес им успех, деньги на блюдечке с голубой каемочкой, потому что они талантливы. Когда ты в последний раз составлял маркетинговый план, а? Когда в последний раз завязывал полезные знакомства? Или ты надеялся, что кто-нибудь вроде Гюнтера Адамчика вдруг постучится в твою дверь и попросит показать ему, на что ты способен?[47]

Росс Робардс откашливается.

— А ты вообще молчи, — рявкает на него Дакворт. — Эти твои рекламные сказочки про посттравматическое расстройство! Как ты на самом деле лишился ног? Твою биографию переписывают каждые десять лет.

— Защищая свою страну, — сердито огрызается Росс. — От всех врагов. Иностранных и внутренних.

— Ой-ой-ой, какой храбрец! Посмотрите на этого храбреца! Тебе неведомы боль и отторжение, которые испытывал я. — Он произносит это, пялясь на искусственные ноги Робардса. И снова обращается к Би: — Я этого заслуживаю. Заслуживаю. Я должен был стать художником. Я боялся облаков. Я боюсь облаков.

[Др-р-р]

— Облака — это просто водяной пар, — замечает Большой Тим, радуясь, что у него есть ноги и полный набор здоровых костных образований для пережевывания пищи.

Дакворт берет со стола стакан с водой, разбрызгивая вокруг капельки, похожие на божьих коровок. И подносит его к Би.

— Приподними ножки его кресла, — велит он.

Большой Тим повинуется. И хотя Би и так уже в лежачем положении, теперь его ноги оказываются выше головы.

— Пей, — говорит Дакворт и начинает вливать воду в рот пленнику. Пара брызг попадает Би в нос.

— Прекрати! — кричит Росс Робардс. — Немедленно прекрати!

Би отфыркивается, разбрызгивая воду. Она смешивается с кровью в его разбитом рту. Би извивается, отворачивает лицо. И бормочет что-то явно нецензурное.

— Отстань от него! — орет Робардс.

Все замирают — как тут не замереть, если на тебя орет тот, чей спокойный голос ты двадцать семь лет слышал в телевизоре.

— Давай я выпью, — говорит Робардс. — Если ты его отпустишь. И намалюю нечто особенное. То, чем ты сможешь гордиться, Джаспер. Просто… отпусти Би.

Дакворт, оглушенный резиновой пулей сильнее, чем он готов признать, на мгновение задумывается. Это легкий путь. Один шедевр — а ведь Робардс, безусловно, отхватил свою долю славы. Но в мозгу свербит мучительная мысль: ему нужны два шедевра. Желая насладиться властью, Дакворт поворачивается к Би, чтобы узнать его мнение об этом человеке, которого он в прямом эфире назвал халтурщиком.

— Я тебя не слышу, — отвечает Би.

Дакворт наклоняется, чтобы повторить вопр…

И тут Би лягается, как мул. Мул в сапогах со стальными носками. Ботинок попадает Дакворту в рот, разрезая обе его губы пополам. Еще один пинок — и стакан с водой разбивается, звеня, как треснувшая дождевая флейта.

Но Дакворту удается мобилизовать в себе волю к жизни, которая досталась ему от родителей, переживших Вторую мировую и нацистов, и справиться с этим. Он бросается к столу. Хватает из коробки с различными найденными объектами чайную чашку и наполняет ее у фонтана.

— Большой Тим! — Каждое слово выходит из его рассеченных губ с розовой пеной.

Большой Тим стискивает в ладонях лицо Би, стараясь, чтобы расшатанные зубы не слишком скрежетали, стискивает так, что рот Би складывается в виде бабочки. Дакворт стоит над головой Би, держась подальше от его лягающихся ног, и тонкой струйкой выливает воду ему в рот.

Би выплевывает ее в лицо Большому Тиму. Но Большого Тима этим не проймешь. Тимми плевался до самой своей смерти.

Дакворт вновь наполняет чашку до краев, на цыпочках, как участник забега с яйцами на ярмарке штата, подходит к Би, опускается на колени и наливает воду в его нос и рот. Большой Тим зажимает лицо Би ладонью. И поднимает кресло. Би давится.

Кашляет.

Глотает.

Кашляет.

Глотает.

Глотает.

Глотает.

Тысяча слов

С губ Би до самого колена спускается тонкая струйка кровавой слюны. Дакворт позволяет Би перевести дыхание. У Би по телу бегут мурашки. Прямо из его нутра исходит тепло, словно он сделал глоток самого старого виски в мире.

Робардс пристально смотрит на коробку с художественными принадлежностями. Цветными карандашами, мелом, детскими игрушками, заточенными карандашами. Бестолковые узлы у него за спиной уже наполовину развязались.

— Это здесь Тимми создал свой шедевр?

— Да, Большой Тим, — отвечает Дакворт. По большому счету, это правда, ведь именно здесь Тимми пил воду. — Это то самое место.

— Не возражаете против минуты молчания? — Великан обращается к Би и Робардсу: — Вы, ребята, не возражаете против минуты молчания? В память о моем маленьком сынишке.