Джонатан Коу - Невероятная частная жизнь Максвелла Сима

Я намеренно сделал паузу, вынудив Чарли проявить вежливость и откликнуться:

— Разве вы живете не в Лондоне?

— Не совсем. В Уотфорде.

— А-а, в Уотфорде, — протянул Чарли. Трудно было уловить, что звучало в его голосе — любопытство, пренебрежение, сочувствие или что-то еще.

— Вы там бывали?

Он покачал головой:

— Нет. Я бывал в разных городах — в Париже, Нью-Йорке, Буэнос-Айресе, Риме, Москве. А в Уотфорде никогда, не случилось, знаете ли.

— А ведь наш город не какое-нибудь проклятое захолустье, — немного обиделся я. — Мало кто знает, что Уотфорд — побратим Пезаро, необыкновенно симпатичного итальянского города на Адриатическом побережье.

— Не сомневаюсь, этот союз заключен на небесах.

— Иногда я сам удивляюсь, — продолжал я, — как так вышло, что я очутился в Уотфорде. Родился-то я в Бирмингеме. Наверное, все дело в том, что несколько лет назад я устроился на работу в фирму, торговавшую игрушками, с головным офисом в Сент-Олбансе, Уотфорд же находится совсем рядом, как вам, вероятно, известно. А возможно, и не известно. В любом случае, эти два города — ближайшие соседи, что крайне удобно, если тебе нужно по какому-нибудь делу в Сент-Олбанс, а ты живешь в Уотфорде. И надо же, стоило мне поселиться в Уотфорде, как я уволился из той фирмы и начал работать в универмаге в Илинге, — смешно получилось, ведь Илинг дальше от Уотфорда, чем Сент-Олбанс. Не намного дальше, разумеется, всего лишь… ну, на десять-пятнадцать минут, если едешь на машине. А я обычно и ехал на машине, потому что добраться из Уотфорда до Илинга на общественном транспорте довольно сложно. Даже странно, если задуматься, до чего же это сложно. Но конечно, я ни разу не пожалел о том, что сменил работу, тем более что именно в Илинге я познакомился с моей женой Каролиной. Точнее, с моей бывшей женой Каролиной, то есть официально она пока настоящая, но, полагаю, очень скоро станет бывшей, поскольку мы расстались около полугода назад. Я сказал «расстались», хотя на самом деле это она решила, что больше не хочет со мной жить. Что ж, прекрасно, имеет право, и надо уважать чужой выбор, разве не так? И теперь она… в общем, теперь она довольна, живет вместе с нашей дочкой Люси, они переехали на север, где, похоже, их все устраивает, и это замечательно, ведь Каролина, уж не знаю почему, так и не прониклась Уотфордом, ей никогда не было там по-настоящему хорошо, что, по-моему, неправильно, ведь везде можно найти что-нибудь привлекательное, согласитесь, хотя, разумеется, это не значит, что, живя в Уотфорде, вы каждое утро просыпаетесь с мыслью вроде «жизнь, может, и дерьмо, но у меня есть Уотфорд»; нет, не стану утверждать, что Уотфорд способен зарядить вас жизненной энергией, это было бы уже перебором, Уотфорд — не такое место, но там есть отличная библиотека, к примеру, и там есть «Арлекин», большой новый торговый центр с… просто изумительными бутиками, правда, реально классными, а еще там есть — и сейчас вы посмеетесь… (Чарли сидел с застывшим выражением лица, и уверенности у меня поубавилось.) Или, по крайней мере, улыбнетесь… там есть «Вокабаут»,[5] такой большой тематический бар с огромной вывеской снаружи «Крепкий дух Австралии», хотя, если честно, когда сидишь в этом баре, ощущения, что ты в Австралии, не возникает, и забыть, что на самом деле ты в Уотфорде, не получается, хотя, с другой стороны, что в этом плохого, если вам, как мне, например, нравится жить в Уотфорде, я хочу сказать, что некоторые люди счастливы тем, что у них есть, и я не вижу в этом ничего предосудительного, пусть даже поселиться в Уотфорде и не было моей заветной мечтой, не было такого, чтобы, допустим, отец сажал меня на колени и спрашивал: «Сынок, а что ты собираешься делать, когда вырастешь?» — а я бы ему отвечал: «Знаешь, папа, моя цель — обзавестись жильем в Уотфорде», — нет, ничего подобного я не припоминаю, но опять же мой отец — не из тех людей, что сажают детей на колени, нежностей он не любит и проявлений чувств тоже, да и в целом, с тех пор как мне исполнилось… словом, с тех пор, как я себя помню, он не очень-то присутствовал в моей жизни; ну да ладно, речь-то у нас об Уотфорде, так вот, если вы и не стремились всю свою жизнь поселиться в Уотфорде, то это еще не значит, что вы спите и видите, как бы убраться оттуда подобру-поздорову, и мы даже обсуждали эту тему пару лет назад с моим другом Тревором, Тревором Пейджем, — мы с ним дружим давно, еще с 1990-х, с той поры, когда я был торговым представителем игрушечной компании, о которой я вам говорил, я отвечал за Лондон и прилегающие графства, а Тревор работал в Эссексе и на Восточном побережье, но я ушел с этой работы через год или два, о чем я уже упоминал, Тревор же остался в той фирме, и мы по-прежнему дружили, а почему нет, если мы живем в двух улицах друг от друга, — и вот пару лет назад, когда мы выпивали в винном салоне Йейтса, Тревор вдруг заявил: «Знаешь что, Макс, я сыт по горло, задолбало меня все это», — «Что же тебя так задолбало?» — спросил я, и он ответил: «Уотфорд», я не поверил своим ушам: «Что?» — и он сказал: «Да, Уотфорд задолбал меня по самое не могу, меня от него тошнит, я прожил здесь восемнадцать лет, знаю этот городишко вдоль и поперек, так что, сам понимаешь, здесь меня уже ничто не удивит и не обрадует, больше скажу, если я не уберусь отсюда как можно скорее, то либо покончу с собой, либо сдохну от тоски и злобы», и, признаюсь, я был поражен, ведь я всегда думал, что Тревору и Джанис — это его жена, Джанис, — нравится Уотфорд, нравится безоговорочно, и дружба наша с Тревором во многом держалась на том, что мы оба неравнодушны к Уотфорду, да что там, мы любили этот город, с ним связаны наши лучшие воспоминания и самые приятные моменты нашей дружбы, ведь мы оба женились, когда жили в Уотфорде, и наши дети родились в Уотфорде, вот я и решил в тот вечер, что Тревору спиртное ударило в голову и он слегка перегнул палку, и, помнится, я сказал себе: нет, он никогда не уедет из Уотфорда, болтать мы все горазды, но слово не воробей… или нет, не говори «гоп»… короче, я думал, что у Тревора ничего не выйдет, но, надо отдать ему должное, он оказался круче, чем я предполагал, и это был не пустой треп: раз Тревор сказал «пора валить из Уотфорда», так он и сделал, полгода не прошло, как они с Джанис переехали в Рединг, где Тревор нашел другую работу — очень хорошую работу, судя по всему, — в фирме, которая производит зубные щетки, а может, импортирует их, скорее импортирует из Америки, но торгует ими по всей Великобритании, и не какими-то обычными зубными щетками, но особенными, с инновационным дизайном, и не только щетками, но и зубными нитями, ополаскивателями и прочей продукцией для гигиены полости рта, а ведь это быстро растущий… Э, что такое?

Я вдруг почувствовал, что кто-то трогает меня за плечо. Повернув голову, я увидел стюардессу.

— Сэр, — она наклонилась ко мне, — мы должны кое-что сообщить вам, это касается вашего друга.

— Моего друга?

Сперва я не понял, о ком речь. Но потом сообразил, что она имеет в виду Чарли. Она была не одна, рядом стояли другая стюардесса и мужчина из обслуги. И все трое не улыбались. Я смутно припомнил, что несколько минут назад возникла какая-то суета, когда кто-то из них явился забрать поднос Чарли, но я был увлечен своим рассказом и не обратил внимания. В общем, они довели до моего сведения, что хотя точное время установить невозможно, если только на борту не найдется врач, но по меньшей мере уже минут десять, как Чарли мертв.

Инфаркт, разумеется. А что же еще.

Авиакомпания разобралась с ситуацией весьма деликатно, надо заметить. Через неделю после того, как я вернулся домой, мне прислали письмо с некоторыми пояснениями, и это было приятно, очень приятно. Они написали, что проблемы с сердцем у Чарли Хейворда начались десять лет назад — финальный инфаркт был третьим, — так что известие о его смерти не стало полной неожиданностью для его жены, хотя, естественно, она убита горем. У Чарли две дочери, обеим уже за двадцать. Его тело из Сингапура отправили обратно в Сидней, где он был кремирован. Однако, прежде чем вынести Чарли из самолета, требовалось сначала выпустить всех пассажиров, и Чарли временно оставили на своем месте. Его накрыли одеялом, а мне предложили пересесть в служебное помещение, рядом с кухонным отсеком, но я отказался: «Нет, спасибо, все нормально». Я счел, что это будет грубо и неуважительно по отношению к Чарли. Может, вы назовете это глупыми фантазиями, но у меня было такое чувство, что мой сосед был бы рад, узнай он, что я не бросил его.

Бедняга Чарли Хейворд. Когда я принял решение возобновить контакты с миром, он стал первым человеком, с которым мне удалось поговорить. Не слишком блистательное начало.

Но я верил, что все еще образуется.

3

В Сингапуре я вышел из самолета последним. Пока они поднимали и уносили Чарли, я перебрался на другое место, затем салон полностью опустел, а я все сидел. На меня навалилась депрессия. Без всяких сомнений, это была она. К приступам депрессии я уже успел привыкнуть и научился их распознавать. Они напоминали мне о фильме ужасов, который я видел в детстве по телевизору. Героя запирали в потайной комнате огромного старого замка; главный негодяй нажимал на рычаг, и потолок в комнате начинал медленно опускаться. Все ниже и ниже, грозя раздавить героя. Я испытывал примерно то же самое. Конечно, депрессия не расплющивала меня в лепешку, но что-то близкое к тому имело место: она тяжким грузом ложилась на плечи, лишала свободы движений, парализуя меня. В первые минуты я физически не мог пошевелиться, меня словно пригвождало к месту. И ведь заранее не знаешь, когда ее ждать. Приступ могло вызвать что угодно. Тогда в самолете его вызвало тяжкое похмелье своего рода: я так долго прожил один — невыносимо долго — в нескончаемой тишине и отсутствии контактов с людьми (прямых контактов, без помощи технологий), что, когда я жадно набросился на Чарли, беззастенчиво вывалил на него столько слов, хлынувших бурным потоком из открывшихся шлюзов, этот шаг привел к катастрофе (косвенным образом, вероятно, но все же), и мои нервы не выдержали, я сломался. Погрузившись в безмолвную неподвижность, я ничего не видел и не слышал. Наконец я сообразил, что стюардесса тихонько трясет меня за плечо, — и, по-моему, это была та же стюардесса, что сообщила о смерти Чарли.