Фасолевый лес - Кингсолвер Барбара

– Спасибо, – отозвалась я.

А что еще могла я сказать?

Потребовалось удивительно долгое время, чтобы составить окончательный текст документа, который миссис Клири отошла набрать на пишущей машинке. Она дважды возвращалась и уходила, чтобы внести правку, и после нескольких редактур нам удалось наконец составить официальный документ:

Мы, нижеподписавшиеся мистер Стивен Тилпек Дважды-Два и миссис Хоуп Роберта Дважды-Два, родители Эйприл Черепашки Дважды-Два, препоручаем заботу о нашей дочери мисс Тэйлор Мариетте Гриер, которая с настоящего момента становится ее единственным опекуном и родителем.

Мы совершаем этот акт, пребывая в здравом уме и твердой памяти.

Подписано (число, месяц, год) в присутствии свидетелей в офисе нотариуса Джонаса Уилфорда Армистеда, в Оклахома-Сити, штат Оклахома.

Миссис Клири вновь вышла из офиса своего босса, на этот раз для того, чтобы позвать вторым свидетелем мисс Бриндо, секретаршу мистера Уэнна. Мисс Бриндо, в венах которой текло достаточно индейской крови, чтобы претендовать на подушный надел на землях чероки, явилась перед нами в узких джинсах и красных лакированных туфлях на высоком каблуке, щелкая жвачкой. Ее замысловатая прическа, покорная непреклонной воле расчески и лака, торчала на макушке вертикально вверх, и что-то подсказывало мне, что ее реальная жизнь слишком скучна и никак не соответствует ее потенциалу. Я пожалела, что ей так и не придется узнать, свидетелем чего она стала нынешним утром.

В каком-то смысле это касалось всех присутствовавших. Совсем неплохо было бы, если бы лет через двадцать, когда никакие последствия уже никому бы не угрожали, все узнали, что происходило тогда в офисе мистера Армистеда. Думаю, волосы встали бы вертикально вверх и у самого владельца офиса, и у его секретарши, когда они поняли бы, какие удивительные вещи можно узаконить в скромном маленьком офисе в штате Оклахома.

Мы все пожали друг другу руки, я обговорила с мистером Армистедом все остальные необходимые для удочерения документы, и мы покинули его офис – странная компания, связанная не то дружескими, не то семейными узами. Я видела по плечам и спине Эстевана, как напряжение отпускает его. Он по-прежнему держал Эсперансу за руку, а ее лицо, омытое слезами, выглядело уже не так, как раньше – оно казалось словно обновленным.

На них обоих были чистые рабочие блузы светло-голубого цвета с выцветшими локтями. Эсперанса надела потертую джинсовую юбку и стоптанные башмаки. Я специально попросила их для этого случая не надевать свою лучшую одежду – ту, которую мы использовали, чтобы обманывать полицейских и миграционную службу. Нужно было убедить нотариуса, что со мной Черепашке будет лучше. Когда Эстеван и Эсперанса вышли утром из своей комнаты, одетые как беженцы, мне хотелось закричать: «Нет! Я неправа. Не жертвуйте своим достоинством ради меня!» Но они так сильно хотели мне помочь, что были готовы пойти на это.

17. Ризобия

Мне приходило в голову, что Черепашка в самом деле узнала кладбище, где была похоронена ее мать и, если так, не нужно ли туда вернуться и поискать ее могилу. Но вскоре я убедилась, что это не так. По пути к Потаватомийской пресвитерианской церкви Святого Михаила и Всех Ангелов, где должны были найти приют Стивен и Хоуп Дважды-Два, мы проехали четыре кладбища, и на каждое из них Черепашка реагировала криком «Мама!»

Со временем она начнет просто тихонько говорить «Пока…» и махать проносящимся мимо надгробиям ручкой.

Чтобы отыскать церковь, нам пришлось изрядно попетлять. Мэтти направила нас по старому адресу, но место богослужения, а также пастор и, предположительно, беженцы, которые нашли там приют, переехали в новые здания, которые находились в нескольких милях дальше по дороге. Я начинала убеждаться в том, что в душе оклахомцы – такие же бродяги, как те, что спят на позеленевших от травы матрасах у нас в Рузвельт-парке.

И тем не менее мы нашли церковь – веселенькое, свежепокрашенное, обшитое белой вагонкой здание с лиловой дверью и лиловыми же водостоками. Когда Мэтти говорила о подпольной сети, которая, спасая беженцев, передает их из одной своей ячейки в другую, я всегда представляла себе глухую ночь и завесу тайны. А уж никак не старый белый «линкольн» с разлитой на сиденье газировкой или вот такую беленькую церковь с сиреневой отделкой.

Преподобный и миссис Стоун были несказанно обрадованы, увидев нашу компанию, поскольку, как оказалось, ожидали нас днем-двумя раньше. Но они не стали выяснять причину нашего опоздания, а просто помогли перенести багаж в маленький домик позади главного здания по аллее, обсаженной лиловыми долгоцветками. Мы с Эстеваном принялись сортировать пожитки, которые за время нашего путешествия пришли в дикий беспорядок, в основном благодаря Черепашке, которая, увидев понравившуюся ей вещицу (например, расческу Эсперансы), моментально ею завладевала, а на ее месте припрятывала другую (например, надкусанный крекер), будто белка – орешек на черный день. Сама Черепашка, измотанная событиями последних дней, спала на заднем сиденье машины мертвым сном, как сказала бы Лу Энн. Эсперанса и Эстеван искренне попрощались с ней еще в офисе мистера Армистеда и не думали, что нужно ее будить, чтобы сделать это еще раз. Но я настояла на своем.

– С ней уже слишком часто бывало так, что люди, которых она любила, исчезали из ее жизни без всяких объяснений. Я хочу, чтобы она еще раз увидела вас, увидела то место, где вы остаетесь, и поняла, что происходит.

Черепашка нехотя проснулась и в полусонном состоянии приняла мои объяснения. Стоя на сиденье у открытого заднего окна, она помахала остающимся рукой:

– Пока!

Мне кажется, мы все были одинаково измотаны. Бывают случаи в жизни, когда ты просто не в силах сказать «прощай». Словно в трансе, я обняла Эсперансу, пожала руки преподобному и миссис Стоун. День казался слишком ясным, слишком переполненным белой вагонкой и веселенькими нежно-фиолетовыми цветами, чтобы навсегда терять двух дорогих друзей.

Наконец я осталась наедине с Эстеваном, который в последний раз смотрел, не осталось ли чего под задним сиденьем. Я проверила багажник.

– Возьмите часть еды, – сказала я. – Мы с Черепашкой не сможем столько съесть, и все испортится. По крайней мере, заберите банки – там горчица, маринованные огурцы.

Склонившись над сумкой-холодильником, я рассеянно перебирала плавающие в талом льду продукты.

Эстеван положил ладонь на мою руку.

– Тэйлор, – сказал он.

Я выпрямилась.

– Что с вами здесь станет? – спросила я. – Что вы будете делать?

– Выживать. Это всегда была главная наша цель.

– Но как тут с работой? Не думаю, что здесь есть китайские рестораны, хотя это, пожалуй, и к лучшему. О Господи!

Я поняла, какую глупость сказала, и приложила ладонь к губам.

– Заткните мне рот, – попросила я.

– Ни в коем случае, – улыбнулся Эстеван.

– Я просто боюсь за вас. И за Эсперансу. Извините, что говорю такое. Уверена, это замечательное местечко, но мне страшно подумать, что вы можете завязнуть здесь навсегда.

– Не думайте об этом. Думайте, как мы вернемся в Гватемалу, к нашим семьям. Заведем еще одного ребенка. Просто должен измениться мир.

– Да когда это случится? – с сомнением спросила я. – Никогда.

– Не говорите так, – покачал головой Эстеван и дотронулся до моей щеки.

Я испугалась, что сейчас заплачу. Или, еще хуже, упаду на колени и обхвачу его за ноги, чтобы не дать уйти – как какая-нибудь тетка в глупом старомодном кино.

Но, слава Богу, пришли слезы. Только слезы, и мне стало легче.

– Эстеван, – сказала я, – я знаю, что бесполезно это говорить, но я не хочу вас терять. Я никогда не теряла любимых людей и, наверное, не знаю, как это делается.

Я отвела взгляд, уставившись на ровную мощеную улицу и закончила:

– Я никогда не встречала никого, похожего на вас.