Фасолевый лес - Кингсолвер Барбара

– Ты уже понимаешь, что лучше никому и ничего не обещать. Но я сделаю все, что смогу, чтобы остаться с тобой.

– Да, – сказала Черепашка.

Выскользнув из моих рук, она вернулась к своему маленькому кургану и принялась ладошкой утрамбовывать в него сосновые иголки.

– Расти фасоль, – сказала она.

– Ты хочешь оставить свою куколку здесь? – спросила я.

– Да.

Позже вечером я спросила Эстевана и Эсперансу, не сделают ли они для меня кое-что еще. С их стороны это будет настоящий подарок, по-настоящему большой подарок.

И я объяснила, что мне нужно.

– Вам не обязательно соглашаться, – сказала я. – Это для вас рискованно, и если вы не чувствуете, что у вас получится, я пойму. Не отвечайте прямо сейчас. Я хочу, чтобы вы хорошенько подумали. Ответите утром.

Эстеван и Эсперанса не хотели думать и сразу же сказали мне, что согласны.

16. Здравый ум и твердая память

Мистер Джонас Уилфорд Армистед был высоким седовласым человеком, которому больше нравилась нотариально-документальная часть его работы, чем публичная. Когда вся наша компания ввалилась в его офис, вид у него сделался такой, будто ему хочется сбежать, несмотря на то, что мы заранее договорились о встрече. Нотариус все перекладывал стопки бумаг, ручки и фотографии в рамках с одного края стола на другой и не сел, пока не сели все мы, что было непросто сделать по причине того, что в офисе не хватало стульев. Ему пришлось отправить секретаршу, миссис Клири, к своему соседу, агенту по торговле недвижимостью мистеру Уэнну, чтобы занять недостающий стул.

Мистер Армистед пользовался весьма замысловатым слуховым аппаратом, который состоял из наушников, черного и белого проводов, а также маленькой серебряной коробочки, которую для максимальной эффективности нужно было положить на определенное место на столе, которое он никак не мог найти. Я хотела посоветовать ему: если все-таки найдет, пусть пометит его белой краской, как на баскетбольной площадке.

Сбоку на коробочке располагались кнопки управления, с которыми мистер Армистед постоянно возился, как видно, без особого успеха. Привыкшая к этой особенности своего босса миссис Клири компенсировала дефекты его слухового аппарата мощью своего голоса, и теперь, когда она говорила с нами, по инерции она буквально кричала, чем немало пугала всех нас, особенно Эсперансу.

И все-таки, пока мы ждали, нам удалось поддерживать светскую беседу. Что еще более удивительно, если учесть, что никто из нас, насколько я помню, не произнес ни единого правдивого слова. Эстеван оказался поразительно искусным лжецом и пустился в подробный рассказ о городке в Оклахоме, где жил с женой, перепробовав множество профессий. Я рассказывала о своих планах переехать в Аризону и жить там с сестрой и ее маленьким сыном. Мне кажется, нас самих изумляли вещи, которые внезапно выскакивали из наших ртов, будто попкорн из кастрюли.

Да уж, сестра. Я помню, как умоляла маму родить мне сестренку, когда была маленькая. Она говорила, что не против, но для этого нужно организовать чудо. Тогда я не знала, что она имеет в виду. Теперь-то мне известно, что такое воздержание.

Миссис Клири вернулась, толкая перед собой кресло на маленьких колесиках, после чего спросила мистера Армистеда, какие формы ей нужно напечатать. Устраивая на кресле Эстевана и рассаживаясь, мы еще посуетились несколько мгновений, после чего хозяин кабинета решился снизойти с высот, на которых обитал, и, сложив свои длинные, как у аиста, ноги, опустился на кресло за письменным столом.

– Возникла необходимость официального оформления, – объяснил Эстеван, – поскольку наша подруга покидает территорию штата.

Эсперанса кивнула головой.

– Мистер и миссис Дважды-Два, вы осознаете, что это – постоянное и неотзывное соглашение?

Нотариус говорил медленно – так, как люди говорят с не очень смышлеными людьми и иностранцами, хотя мистер Армистед наверняка отлично понимал, что фамилия Дважды-Два не могла появиться слишком уж далеко от страны чероки.

Эстеван и Эсперанса кивнули. Миссис Дважды-Два крепко держала Черепашку в объятиях, и на глазах ее блестели слезы. Думаю, из всех нас Эсперанса была бы первой в номинации на премию Оскар.

Нотариус тем временем продолжал:

– Примерно через шесть месяцев будет выписано новое свидетельство о рождении, а старое уничтожено. И вам уже никоим образом не удастся изменить своего решения. Это в высшей степени серьезно.

– Свидетельства и не было, – прокричала миссис Клиэрли. – Ребенок родился на земле племени.

– Девочка, – добавила я. – В «плимуте».

– Мы понимаем, – кивнул Эстеван, глядя на нотариуса.

– Я хотел прояснить все до конца, – сказал тот.

– Мы прекрасно знаем Тэйлор, – заявил Эстеван. – И мы уверены, что она будет отличной матерью нашему ребенку.

И мистер Армистед, и его секретарша представляли себе «земли племени» как какую-то отдаленную, полудикую страну – несмотря на то, что практически сидели сейчас на ней. Это объясняло и делало для них убедительным многое: например, то, что Хоуп, Стивен и Черепашка в качестве единственного доказательства своего родства имели несколько черно-белых сувенирных фотографий, на которых они были изображены на фоне озера чероки. Было достаточно, что я, гражданка США, владеющая удостоверением личности, готова была поклясться (неизвестно чем) в правдивости всего, что они утверждают.

К этому моменту темы для светской беседы иссякли. Нервозность, которая владела мной поначалу, прошла, но без нее я чувствовала себя опустошенной. Просто для того, чтобы сидеть в этом тесном, переполненном офисе, выглядеть как надо и говорить что надо, мне потребовалось приложить огромные усилия. И я не представляла себе, как нам всем удастся продержаться до конца.

– Мы любим ее, но мы не можем ее позаботиться, – неожиданно сказала Эсперанса. Ее акцент усиливали с трудом сдерживаемые всхлипывания, но это не смутило ни нотариуса, ни его секретаршу. Должно быть, они подумали, что это акцент индейцев чероки.

– Мы уже об этом поговорили, – сказала я. Происходящее начинало меня тревожить.

– Мы любим ее. Может быть, когда-нибудь у нас будут еще дети. Но не сейчас. Сейчас слишком трудно. Мы все время в пути, у нас нет дома, нет ничего.

По лицу Эсперансы текли слезы. Она не притворялась. Эстеван протянул ей платок, и она прижала его к лицу.

– Плак, ма? – спросила Черепашка.

– Да, Черепашка, – тихо сказала я. – Она плачет.

Эстеван протянул руки и забрал Черепашку у Эсперансы. Поставив ее себе на колени, он мягко придержал ее за плечи и посмотрел в глаза.

– Ты должна быть хорошей девочкой, – сказал он. – Помни об этом. Хорошей и сильной, как твоя мама.

Интересно, которую из мам он имеет в виду? Вариантов было так много. Меня тронуло то, что Эстеван мог говорить обо мне.

– Ага, – отозвалась Черепашка.

Он бережно передал Черепашку обратно жене, которая вновь прижала девочку к груди и долго раскачивалась на месте, обняв ее и зажмурившись. Слезы все текли по ее щекам.

Мы все застыли в ожидании. Мистер Армистед перестал терзать свою серебряную коробочку, а миссис Клири – шуршать бумагами. Перед нами были самые настоящие мать и дочь. Мать и дочь – в мире, которому абсолютно нет дела до матерей и их детей. И они должны расстаться. Все этому верили. Может, даже сама Черепашка. Я-то уж точно верила.

Множество раз я рисковала потерять Черепашку, но сейчас, казалось, подошла к этому ближе всего. Если бы Эсперанса попросила меня отдать ее, я бы не нашла в себе сил отказать.

Когда она наконец опустила Черепашку себе на колени, та шмыгала носом. Она вытерла ей носик платком Эстевана, поцеловала в обе щеки и, сняв со своей шеи медальон с изображением покровителя всех беженцев Святого Христофора, надела его на шею Черепашки. А потом передала ее мне.

– Мы знаем, что она будет счастлива и вырастет с добрым сердцем, – сказала она.