Моя темная сторона (СИ) - Дженова Лайза

— Я чувствую, что хочу еще раз.

— Здорово! Поехали!

Теперь, на плоской поверхности, Майк высвобождает одну ногу из крепления и тащит меня за рукоять к «Ковру-самолету». Поскольку он с нашивкой САИНА, мы направляемся прямо к подъемнику, в самое начало очереди.

— Мама! Мама!

Это Люси, она стоит рядом с Бобом в очереди перед нами. И Чарли с ними. Майк подтаскивает меня к ним, и я знакомлю его со своей семьей.

— Ну ты даешь! — говорит Боб, удивленный, что видит меня, но сияющий — ни следа разочарования или осуждения нет в его словах или глазах, где я всегда могу увидеть правду.

— Ну я даю! — отвечаю я, лопаясь от детской гордости. — Я сноубордистка, совсем как Чарли!

Чарли оглядывает меня снизу вверх, проверяя мое утверждение, задерживается на руке Майка, затянутой в перчатку, которая лежит на рукояти моего сноуборда, решая, заслуживает ли мое заявление доверия и не требуется ли моему энтузиазму проверка реальностью.

— Классно! — констатирует он.

— Она только что скатилась в первый раз, и у нее здорово получилось. Она прирожденная сноубордистка, — сообщает Майк.

— Мы как раз собирались еще разок скатиться перед обедом, — говорит Боб. — Можете к нам присоединиться?

— Мы можем встать здесь? — спрашиваю я Майка.

— Конечно, — отвечает он и втаскивает меня в очередь следом за Люси.

Мы поднимаемся на «Ковре-самолете» и собираемся все вместе наверху.

— Готовы? — спрашивает Майк.

Я киваю. Он отклоняется, и мы начинаем скользить. «Скользим, поворот, скользим». Я улыбаюсь, пока мы катимся; знаю, что Боб и дети едут следом и смотрят на меня; и знаю, что Боб наверняка тоже улыбается. Я на вершине «Кроличьей тропки», а не на самой вершине горы, и я на сноуборде для инвалидов, а не на лыжах, но никакое из моих ощущений не меньше безупречного. Я на горе вместе с моей семьей. Я здесь.

«Скользим, поворот, скользим».

Глава 30

Сегодня утро понедельника. Я знаю, что это утро понедельника, потому что вчера вечером мы вернулись из Кортленда в Велмонт, а вчера был вечер воскресенья. Сейчас уже начало марта, и я не была на работе четыре месяца. Это также означает, что целых четыре месяца я живу без плотного ежедневного графика, который обычно размечал мои «кто», «что», «когда», «где», «почему» и «зачем» для каждого часа бодрствования. Я знаю: когда мы в Вермонте — это выходные. Я отличаю понедельники и пятницы, потому что мы или только что вернулись, или пакуем вещи, чтобы снова уехать, но дни в промежутке начинают сливаться и путаться между собой. К среде я уже не знаю, вторник сегодня или четверг. И это не особенно важно.

К тому же я знаю, что сегодня понедельник, потому что Линуса не повезли в ясли. Он по-прежнему ездит туда со вторника по пятницу, но по понедельникам остается дома — это одна из многих наших попыток сэкономить. Чарли и Люси в школе, Боб на работе, а Линус с бабушкой отправились за продуктами. Я дома одна, все еще в пижаме, в своем любимом кресле в солярии — моем священном месте.

Я читаю журнал «Уик» вместо воскресной «Нью-Йорк таймс». Я совсем забросила воскресную «Таймс», а «Уик» обнаружила в комнате ожидания у детского дантиста, и он мне понравился. Журнал информирует меня о главных событиях недели на трех коротких страницах и приводит мнения из редакционных статей и ведущих колонок самых важных газет типа «Нью-Йорк таймс». Он даже посвящает страницу нам, тайным поклонникам журнала «Пипл», рассказывая о свежих голливудских новостях. Все статьи начинаются и заканчиваются на одной странице, и сам журнал состоит из вполне приятных и посильных сорока страниц.

«Уик» обладает теми же свойствами, которые я больше всего ценю в своих любимых консультантах из «Беркли»: он краткий, но глубокий и переходит прямо к сути дела. Переворачивая страницу и задумавшись об этом сравнении, я внезапно вспоминаю правило «Двадцать к восьмидесяти».

Правило «Двадцать к восьмидесяти» считается универсальной истиной и одной из десяти заповедей для консультантов «Беркли». Оно является экономическим принципом, который утверждает, что двадцать процентов усилий приносят восемьдесят процентов результата. В сущности, это означает, что из всего, что делает человек, по-настоящему важны только двадцать процентов. Нашим консультантам, которым нужно предложить клиенту решение в течение пары недель и потому лишенным роскоши изучать конкретную бизнес-проблему целый год, правило «Двадцать к восьмидесяти» напоминает, что нужно сосредоточиться на жизненно важных двадцати процентах информации и игнорировать те восемьдесят процентов, которые, скорее всего, к делу не относятся (наши суперзвезды — те, кто обладает интуитивным ощущением, на чем сосредоточиваться и что игнорировать).

Редакция «Уик» уже отобрала двадцать процентов новостей, которые важны для меня, и опубликовала их в аккуратном маленьком журнальчике. Я закончу этот номер к завтрашнему дню, а значит, буду достаточно информирована о событиях недели ко вторнику, что оставит прочую часть моей недели свободной для чего-нибудь еще. Правило «Двадцать к восьмидесяти» совершенно гениально.

Я смотрю в окно на наш дворик, а затем сквозь французское окно в гостиную и вздыхаю, не зная, чем же еще мне заняться. Есть только множество головоломок по поиску слов, над которыми я могу поработать, и красные мячики, чтобы их искать и убирать с подноса. Моя надомная терапия, проходившая два раза в неделю, теперь закончилась. Не потому, что я полностью восстановилась (это не так), и не потому, что я ее прекратила (и это не так), а потому, что наша страховка покрывает только десять недель, и мое время истекло. Как человеческое существо с хоть одной молекулой здравого смысла и хоть с тенью сострадания, притом имеющее представление о реабилитационном процессе, могло установить и поддерживать такое заведомо преждевременное окончание лечения, мне совершенно непонятно.

Прождав на телефоне, чтобы поговорить с живым человеком из нашей страховой компании (по ощущениям — около десяти недель), я выразила свое неотредактированное возмущение какой-то несчастной представительнице клиентской службы по имени Бетти, которая, я уверена, никак не участвовала в создании политики страхования и наверняка не могла ее менять. Но было приятно выпустить пар. И да будет так: если мне суждено выздороветь полностью, то с данного момента от меня полностью зависит, получится это или нет.

Дочитываю «Уик». Что теперь? Я удивляюсь, что мать с Линусом до сих пор не вернулись. Линус теперь все время в движении, он бегает, как только получает шанс, просто потому что может. Он ненавидит сидеть спокойно, и он исключительно упрям — по утверждениям матери, эта черта пришла напрямую из моей ДНК. «Не ветром надуло», — говорит она. Надеюсь, ей не слишком трудно. Мама потрясающе справляется со всеми тремя детьми: совмещает их графики, готовит им еду, стирает одежду — и ей доставляет удовольствие проведенное с ними время, но к четырем часам я вижу, что она уже совсем устает. Мне стыдно, что ей так тяжело приходится, но представить не могу, что бы мы без нее делали.

Я поуютнее устраиваюсь в глубоком кресле, закрываю глаза и впитываю расслабляющее оранжерейное тепло солярия. Но я не устала и не хочу спать. Вот бы была суббота — тогда мы бы проснулись в Вермонте, и я бы могла покататься на сноуборде. Не могу дождаться, когда мы вернемся.

Звонит телефон. Мать, как всегда, вручила мне трубку, прежде чем оставить меня дома одну, но я не вижу телефона в подставке рядом с собой, где обычно его держу. Телефон звонит снова. Я следую за звуком и случайно нахожу его на маленьком столике напротив себя — я вспомнила: с ним играл Линус и, наверное, там оставил. В трех футах и тысяче миль от меня.

Я могу встать и доковылять с ходунками до столика, но, пожалуй, не за четыре звонка. Я могу позволить автоответчику принять звонок, но я ведь только что хотела какого-нибудь занятия, так что лучше попробую обогнать автоответчик. Телефон звонит снова. У меня осталось всего три раза.