Корень мандрагоры - Немец Евгений

Я закрыл глаза и направил взгляд внутрь себя. Растение ушло вместе с криком, но следы его пребывания были неизгладимы. Я видел мир, с которого содрали кожу. Я видел себя, выверну–того наизнанку. Мы соприкасались друг с другом оголенными нервами. Я был наг перед Вселенной, а она не считала меня безобидным младенцем. Вселенная превратилась в сумасшед–шую звезду, решившую покончить со своими детьми. Если до этого я чувствовал жар, то сейчас я слышал, как трещат, пожи–раемые пламенем, мои кости, как закипает мозг и лопается кожа.

У меня подкосились ноги, я упал на спину. Но земля не оста–новила меня. Я, словно раскаленный клинок, погружающийся в воск, опускался сквозь податливый грунт все ниже и ниже. Земля не давала прохладу, она забирала мою энергию, но во мне ее было так много, что планета была неспособна вобрать ее всю. Я видел перед собой прямоугольник кровавого неба, он удалялся, и его заволакивала оранжевая муть. Я вдруг осоз–нал, что место, куда я стремлюсь – центр планеты, самое пек–ло. И если я его достигну, смогу ли вернуться назад?.. Я собрал все силы и, хрипя, вскинул руки, ухватился за края своей моги–лы и рывком вытащил себя на поверхность.

Вокруг стояла огненная стена. Куда бы я ни смотрел, везде было только пламя. Я поднес к лицу ладони, они обугливались. Я попытался сжать кисть и услышал хруст ломающихся пере–сушенных пальцев. Я понимал, что если ничего не сделать, от меня останется горстка черного пепла. Пламя целенаправлен–но убивало меня, и я должен был спастись. И тогда я собрал в легких всю свою злость и волю к жизни и исторг этот сгусток в мир. Я орал всего одно слово, орал его так, словно оно и есть имя всему сущему, словно я призываю исполинов Аида слу–жить мне и даже мысли не допускаю, что они могут не подчи–ниться:

– Д-о-о-о-о-ж-ш-ш-ш-ш-д-д-д-ь!!!

Я транслировал свою волю в мир и ни секунды не сомневал–ся, что мир исполнит мое требование. Все, что накопилось во мне за двадцать восемь лет жизни: мамины руки, теплые и неж–ные; ее же голос, раздраженный и даже истеричный; умный вни–мательный взгляд отца; гвоздь, вогнавший в меня отчуждение боли и страха; школьные товарищи, падкие на лицемерие и под–халимство, как на шоколадные конфеты; глупая и ленивая пра–ведность преподавателей, не способных видеть дальше соб–ственного носа; мораль, спрятанная в броню тяжелого танка, подминающего под свои гусеницы здравый смысл и человечес–кое достоинство; впалые щеки отца и его огромные черные гла–за; его «почему мы – люди?», его «найди предназначение», его смерть как спасение, как избавление; человечность, пахнущая нафталином; любовь, испуганной белкой убегающая в дрему–чий лес собственных страхов; Мара, вложивший мне в руки меч, все то, что давало мне силу жить и оставаться самим собой, и теперь еще мандрагора, разорвавшая мое сознание… – все это стало самостоятельной силой, одной из тех, что диктует зако–ны, одной из тех, которым подчинено мироздание.

– Имя мне Алеф!!! Я призываю д-о-о-о-о-ж-ш-ш-ш-ш-д-д-д-ь!!!

И дождь прошел. И потушил пожар.

Три раза солнце вставало по правую руку от меня и садилось по левую. Я не обращал на это внимания, но какой-то внутрен–ний счетчик продолжал по привычке отсчитывать дни. Я смот–рел на мир и видел его целиком. Со всех концов Вселенной в мое сознание неслись сияющие спицы, чтобы пронзить мой разум и оставить в нем дыры. Я видел сосну – каждую изумруд–ную иголку отдельно и всю мозаику хвои и веток как единую систему; я понимал, в какой момент роста ствол изогнулся и что было тому причиной; я слышал, как корни дерева все глубже продавливают грунт, впитывают влагу и сосут из нее минераль–ные соли. Я обонял каждый цветок, каждую травинку холмов, каждую молекулу аромата, испускаемую ими в душистую атмос–феру долины. Я понимал язык насекомых, слышал под дерном копошение червей и личинок. Я, как змея, улавливал кожей вибрацию гор и абсолютно точно знал, где сейчас происходит обвал и где он произойдет через час. С севера на меня неслись тысячи – сотни тысяч человеческих жизней, и каждую из них я чувствовал так, словно все они были моими. Я испытывал удов–летворение от бессмысленных достижений, но больше – мрач–ное разочарование от неудач и потерь; безумное ликование влюбленности – и еще более безумную ненависть; мягкое чув–ство ласки и заботы – и желание забить близкого человека до полусмерти; темную тягучую зависть, и эйфорию, и лень, и эк–стаз, и трусость, и еще миллионы всевозможных оттенков чувств и эмоций…

Я до хрипоты орал на подчиненных – и молча готовил на кух–не лагман.

Я смотрел в окно, втягивая ноздрями аромат свежесварен-ного кофе, – и резал горло молодому барашку.

Я плакал от страха, оставленный в одиночестве, – и, охва–ченный страстью, впивался в губы чужой жене.

Я писал бесполезные рассказы, зная, что цена им ломаный грош, – и, гонимый адреналином, сломя голову несся на скейт–борде по улице.

Я в отчаянии рвал на себе волосы и вскрывал себе вены и, распахнув глаза, удивленно таращился на мир, еще не понимая, что вижу вокруг.

Я наносил на холст жирный сине-зеленый мазок – и опускал молот на раскаленную добела болванку.

Я ставил в церкви свечку за упокой – и проклинал Имя Гос–подне.

Я принимал роды – и бил кого-то в грудь ножом… Я умирал, рождался и жил в одно и то же мгновение в тыся–чах проявлений.

Я не мог пошевелиться, не мог даже стонать. Я был парали–зован – распят на этих стрелах, и все, что мне оставалось, это надеяться, что я пойму и обуздаю эти энергии раньше, чем сой–ду с ума. Моя собственная жизнь растворялась, я уже не отли–чал, какие события в моей раздувшейся до размеров Вселен–ной памяти принадлежали мне, а какие нет. Я ловил языком стрекоз, рвал когтями джейрана, пикировал на полевку… –я не мог отличить себя даже от животных. Моя личность – то, что меня определяло как самостоятельную и законченную струк–туру, рассыпалась мелкими осколками по бесконечной пусты–не космоса. Я терял собственную душу, и я… ощутил страх. Я снова был шестилетним мальчишкой и висел на ржавом гвоз–де. Но с этого крючка мне было не сняться, потому что это был кол, на который меня насадила Вселенная, словно бабочку на булавку. Чужие жизни этого мира навязчиво лезли в мое со–знание, толпились и спорили, информация вливалась в меня бесконечным неистовым потоком, и мой разум тонул в нем. Ужас этот был невыносим, и смерть уже не казалась чем-то не–правильным, напротив – от нее веяло успокоением. И я принял ее как избавление.

И как только я смирился со смертью, как только я успокоил–ся и… остыл… я вдруг понял, в чем моя беда и ошибка. Мир, кислотой разъедающий мое сознание, я пропускал через филь–тры собственных представлений о добре и зле, о морали и пра–ведности, о божественном и дьявольском. Каждое впечатление или переживание я по привычке подвергал анализу, пропуская его через призму собственного к ним отношения. Но именно этот процесс и отнимал силы, именно он высасывал из меня энергию. Рассчитанный на обычного человека, этот примитив–ный фильтр морали не был способен обрабатывать такую без–дну информации – фильтр сбоил, поглощал все ресурсы и мощ–ности центральной нервной системы, не выдавая при этом ни–каких результатов. За двадцать восемь лет жизни я избавился от стереотипов мышления, насаждаемых цивилизацией. Теперь требовалось отказаться от своих собственных. Чтобы родиться заново, родиться новым и чистым – чтобы переродиться, нуж–но было стать бесстрастным даже к самому себе. И я поверил –заставил себя поверить, что в самом деле ничего не знаю о добре и зле, что этих сущностей, возможно, и не существует. Я понял, что слова эти – мутанты, оборотни, призраки. Они вме–щают в себя колоссальный заряд энергии, которую человече–ство вливало в них тысячи лет, но это так и не добавило им ни капли смысла. И я исторг их, вычеркнул из своего лексикона и памяти… Сияющие спицы по-прежнему пронизывали мой ра–зум, но они больше не оставляли в нем пробоин. Я очистился от скверны, от паразитов собственного мышления, и мое созна–ние начало медленно собираться – в единое целое.