Корень мандрагоры - Немец Евгений

– Ты готов? – спросил Мара.

Я открыл рот, и он засунул туда очередную порцию корня.

– Который час? – спросил я Мару.

– Три часа.

Я поразился. В моем внутреннем времени не прошло и деся–ти минут.

Я жевал корень и смотрел прямо перед собой. Там, в чистей–шей голубизне неба, я видел идеальный коричневый круг – след от полета моего беркута.

– Терпимо, – ответил я и вдруг понял, что Мара еще не успел произнести свое обычное: «Как ты себя чувствуешь?»

Я перевел взгляд на Мару. В его волосы вплелись серебря–ные фосфорецирующие нити, а глаза были жидкими и зеркаль–ными, как ртуть. Я подумал, что Мара мог бы сыграть Снежного Короля.

– Ты…

– Мара, я знаю, что ты собираешься сказать. Твои слова по–являются во мне за пару секунд до того, как ты их произнесешь. Но это не то, что ты думаешь, – я не могу читать твои мысли. Может быть, это временной сдвиг восприятия?..

– Да, это интересно.

Мара поспешно открыл свою тетрадь и принялся там что-то записывать. Я отметил, что чистых листов оставалось совсем немного.

После двенадцатой порции корня жар стал невыносимым. Все это время я надеялся, что он пройдет или я к нему привык–ну. Но этого не случилось. Мое тело раскалялось, словно вокруг полыхал пожар. Я не просто потел, влага испарялась из меня с колоссальной скоростью – я буквально высыхал. Я посмотрел на сосну, ее лизали языки пламени. Я перевел взгляд на доли–ну, холмы тлели, и от них поднимался дым – дымовая завеса застилала горизонт. Я старался не паниковать, но инстинкт са–мосохранения не мог игнорировать такую картину.

– Мара, мне жарко. Мара, я вижу огонь!..

– Спокойно, парень. Огня нет. Тебе это только кажется. Огня нет. Я сейчас брызну водой тебе на лицо…

– Мара, я же сгораю заживо!..

– Ты должен справиться. Это огненная стена очищения. Я тебе о ней говорил, помнишь? Гвоздь, у тебя титановые не–рвы, ты должен ее побороть!.. Потуши огонь!..

Я оторвал взгляд от долины и посмотрел на Мару, но вместо своего ситтера я увидел факел. Факел с серебряными глазами и гривой фосфоресцирующих нитей вместо волос. Я сказал себе: «Спокойно-спокойно-спокойно! Никакого огня нет! Это просто иллюзия, это просто чертова иллюзия! Гребаный корень внуша–ет мне, что я горю!..», – но это не очень меня успокоило. Здра–вый смысл говорил мне, что Мара прав – физические ощуще–ния кричали об обратном.

Но огонь был не самым страшным. В какое-то мгновение по моим нервам разнеслась волна электрических импульсов. Я ощущал мощные позывы к движению. Казалось, в каждую мою мышцу вселился бес – мне едва удавалось держать свое тело под контролем, иначе оно бы забилось в эпилептическом припадке. А внутри, в области желудка, что-то ныло, пульсиро–вало, рвалось, словно загнанное в клетку животное – дикий, взбешенный, свободолюбивый зверь, преградой которому было мое тело и, быть может, сознание?.. Стало трудно дышать и тош–нило. Я перевернулся на живот и попытался блевать, но спаз–мы были сухие, они наждачной бумагой обдирали горло, но ни–чего из меня не исторгали.

– Мара, черт тебя дери! Что ты со мной сделал?! – хрипел я и знал, что он мне ответит.

– Держись, парень. Все в порядке. Огня нет, он у тебя в голо–ве, и только там. Ты должен с ним справиться. Ты должен его потушить!

Меня выгнуло коромыслом, я сжал зубы, чтобы рычащий зверь, мечущийся внутри меня, не вырвался наружу. Я пытался обуздать его и не понимал, зачем мне это нужно. Мара удержи–вал меня за плечи, его глаза вернули себе голубой отблеск, они смотрели мне в лицо, но я видел этот портрет так, словно вспо–минал фотографию, его лицо смазывалось, как будто он с не–вероятной скоростью мотал головой. Но Мара был неподвижен, какая-то часть сознания убеждала меня в этом, – это моя голо–ва моталась из стороны в сторону. У меня внутри по-прежнему что-то металось, рвало зубами стенки желудка, царапало лег–кие, и я уже не сомневался, что это что-то – живое. И когда я это понял, я собрал все силы, заставил себя замереть и спро–сил: «Кто… ты?»

– Это я, Мара! Ты меня не узнаешь?!

– Кто?! Ты?!

Звук, режущий слух, рвущий сознание, был мне ответом. Но я различил в нем первый слог – Аль…

– Что?! Что?! Что Аль?.. Кто ты?!

– А-а-а-а-а-ль… – хрипело, свистело, ныло в ответ. Казалось, что остальные слоги проглатываются, теряются в вое и скреже–те крика.

– Что?! Что?! Что ты видишь?! – кричал Мара, но я не обра–щал на него внимания.

– Как?! Как тебя зовут?!

– Гвоздь, смотри на меня! Смотри на меня!

– А-а-а-а-а-а-л-е-е-е-е-е-е-ф-ф-ф!..

– Он, это… умирает? – Где-то на периферии восприятия мель–кнуло побелевшее лицо Кислого.

Крик метался во мне и требовал выхода. С каждым мгнове–нием он набирал обороты, распадался на визжащие обертоны, и мне казалось, что в уши мне вливают расплавленный свинец. И тогда я вдруг понял, что этот крик – крик мандрагоры. Это кричит и требует выхода ее смерть. Я открыл рот и попытался вытолкнуть этот крик из себя, и… ни один звук не слетел с моих губ. Крик оставался внутри, ему нужен был другой путь, он не мог просто выйти в пространство и раствориться в нем. Я про–шептал:

– Как?! Как тебя отпустить?!

– Гвоздь, смотри на меня! Смотри на меня!

– Ш-ш-ш-ш-и-ы-ы-ы-ы-з-с-с-н-н-ь… – прошипело в моей го–лове.

«Мандрагора кричит, когда ее вырываешь из земли…», «она требует чью-то жизнь взамен своей смерти…», «привязать со–баку и кинуть ей мясо… » И тут я все понял. Члены уравнения стали на свои места, и формула дала ответ. Нужна была жерт–ва. Мандрагора умирала и требовала взамен чью-то жизнь.

Нужен был пес. Я повернул голову и посмотрел на Кислого, тот попятился.

Мара отлетел от меня, словно ядро от катапульты. Я взмыл в воздух и в одну секунду настиг собаку. Мои пальцы легли ему на шею. Крик мандрагоры потек по моим рукам и впился псу в глот–ку. Пес взвыл и замолотил лапами, но я не чувствовал ударов, смерть растения выходила из меня и должна была выйти пол–ностью. Боковым зрением я наблюдал, как вскочил Мара и бро–сился в нашу сторону. Мара, несчастный философ, в последний момент ужаснувшийся своего же детища… В это мгновение с неба упал мой беркут, промелькнув перед самым его лицом. Мара шарахнулся в сторону и наступил на змею. Первый укус пришелся ему в ногу. Мара вскрикнул и упал на колени, второй удар гюрза нанесла в шею.

Мара хрипел и катался по земле. Пес больше не шевелился, последняя капля крика вышла из меня и впиталась в него. Мое тело успокоилось, мышцы снова были мне подвластны, рвот–ные спазмы прошли, только дышать все еще было трудно.

Я выпустил тело из рук, поднялся. Кислый, вобравший крик мандрагоры, был похож на древесный корень – он был бел и скрючен. Наш прозорливый философ оказался прав: в спектак–ле Мары Кислый сыграл свою важную, хоть и второстепенную, роль. Я отвернулся, отныне Кислого не существовало. Пес жил –пес умер. Ни печали, ни сожалений.

Мир горел и рушился, и было необходимо это остановить. Я подошел к Маре, присел возле него. Он был парализован, но все еще жив. Его шея распухла, щеки и лоб покрывали красные пятна, голубые глаза подернула дымка, но они смотрели на меня, и в них жило сознание. Я видел свои мысли со стороны, они походили на медлительных огненных рыб, – они горели и чадили копотью. Я приблизил одну из них и внимательно рас–смотрел – мысль гласила, что Мара не первый, кого убивает собственное мировоззрение… Я достал из его кармана пять пластинок корня, бросил их в рот и начал жевать. Мара, собрав последние силы, едва заметно расщепил губы и прошептал:

– Кто… ты?

– Алеф, – прозвучал мой ответ, который я не очень и пони–мал.

Мара смотрел на меня с ужасом, и я видел, как этот ужас ра–стекается в его груди чернилами, забивает поры легких. Его ды–хание становилось все прерывистей, глаза мутнели. Через мгно–вение он захрипел, изо рта пошла розовая пена. Мара выгнулся дугой, потом расслабился и замер. Змея заползла ему на грудь и обратила ко мне свой взор. Беркут парил над головой. Я кив–нул им и перевел взгляд на горизонт. По холмам текла огнен–ная лава, небо колыхалось в оранжевом и алом.