Торнтон Уайлдер - Теофил Норт

— Это Бодо меня научил, — скромно призналась Аньезе.

— И Моцарт хорошо это знал, — добавил Бодо. — Иногда он писал свое второе имя по-гречески, иногда по-латыни, а иногда по-немецки. Как это будет по-немецки, Мино?

— Я не очень хорошо знаю немецкий… Hebe… и Gott… ага, понял: Gottlieb.

Все снова захлопали. Мисс Эйлза стояла у меня за спиной. Шотландцы любознательны.

Аньезе снова обратилась к Мино:

— А мое имя означает «ягненок»?

Мино кинул на меня взгляд, но тут же снова повернулся к ней:

— Оно может иметь и такое значение, но многие считают, что имя это происходит от более древнего слова, от греческого «hagne», что означает «чистая».

На ее глаза навернулись слезы.

— Филумена, пожалуйста, поцелуй за меня Мино в лоб.

— Сейчас, — сказала Филумена и поцеловала.

Все мы слегка утомились от такого количества чудес и сюрпризов и молчали, пока нам подавали кофе (еще лишних пять центов).

Роза шепнула мне:

— По-моему, вы знаете человека, который сидит там, в углу.

— Хилари Джонса! С кем он?

— С женой. Они снова сошлись. Она — итальянка, но не католичка. Итальянская еврейка. Ближайшая подруга Аньезе. Мы все с ней дружим. Ее зовут Рейчел.

— А как здоровье Линды?

— Она уже дома. Вышла из больницы.

Когда гости поднялись (Бодо шепнул: «Не представляете, какие разговоры я обычно слышу на званых обедах!»), я пошел поздороваться с Хиллом.

— Тедди, познакомьтесь с моей женой Рейчел.

— Очень рад, миссис Джонс. Как здоровье Линды?

— Ей гораздо лучше, гораздо. Она уже дома.

Мы поговорили о Линде, о летней работе Хилла на общественных спортивных площадках, а также о семье Матера и сестрах Авонцино.

В конце я спросил:

— Мне хочется задать вам один вопрос, Хилл, — и вам, миссис Джонс. Надеюсь, вы поверите, что это не пустое любопытство. Я знаю, что муж Аньезе утонул. В Ньюпорте таких вдов, наверно, много — как и на всем побережье Новой Англии. Но я чувствую, ее гнетет что-то еще, помимо этого. Я прав?

Они как-то растерянно переглянулись.

Хилл сказал:

— Это был ужас… Люди стараются не говорить об этом.

— Простите, что спросил.

— А собственно, почему это надо скрывать от вас? — сказала Рейчел. — Мы ее любим. Ее все любят. Вы, наверно, понимаете, за что ее любят?

— О, да.

— Все мы надеемся, что это ее свойство… и ее замечательный сынишка, и пение — она ведь прекрасно поет — помогут ей забыть о том, что произошло. Хилари, расскажи мистеру Норту.

— Пожалуйста, лучше ты, Рейчел.

— Он плавал на подводной лодке. Где-то на севере, кажется, у Лабрадора. Лодка налетела на риф или что-то еще, и двигатели отказали. Лодку начали давить льды. Двери в отсеках заклинило. Воздух еще оставался, но попасть на камбуз они не могли… Им нечего было есть.

Мы молча смотрели друг на друга.

— Их, конечно, разыскивали самолеты. Потом льды передвинулись, и лодку нашли. Тела привезли домой. Бобби похоронили на кладбище морской базы.

— Благодарю… Я свободен только по воскресеньям после обеда. Могу я зайти к вам через неделю, повидать Линду?

— Конечно! Поужинаете с нами.

— Спасибо, но остаться до ужина я не смогу. Запишите, Хилл, мне ваш адрес. Буду рад повидать вас в половине пятого.

Всю следующую неделю, заходя за нью-йоркской газетой, я встречал то одного, то другого Матера. Говорили мы по-итальянски. В воскресенье в девять часов утра я пришел к Мино.

— Buon giorno, Mino.

— Buon giorno, professore.

— Мино, я не спрашиваю, выполнили ли вы вчера свое обещание пригласить на обед девушку. Я не хочу об этом слышать. Теперь это ваше личное дело. О чем мы сегодня поговорим?

Он улыбнулся с видом более чем всегда «сам знаю, что делаю», и я понял ответ. Молодые любят, когда их заставляют говорить о себе, любят послушать, как говорят о них, но годам к двадцати возникает какая-то грань, за которую им претит перейти в разговоре. Их поглощенность собой становится чисто внутренней. Поэтому я спросил:

— О чем мы сегодня поговорим?

— Professore, скажите, что дает университетское образование?

Я рассказал, как важно, когда от тебя требуют знания предметов, которые поначалу кажутся далекими от твоих интересов; как важно попасть в среду юношей и девушек твоих лет — многие из них, как и ты, жаждут получить от университета все что можно; как хорошо, если тебе повезет напасть на прирожденных педагогов, и тем более — на великих педагогов. Я напомнил ему о том, как Данте просит своего проводника Вергилия: «Дай мне пищу, которой ты меня раздразнил».

Он смотрел на меня с жадным любопытством.

— Вы считаете, что мне стоит поступить в университет?

— Я пока не могу ответить на этот вопрос. Вы — юноша незаурядный. Возможно, вы переросли то, что способен дать студенту американский университет. Аппетит у вас есть, и вы знаете, где искать пищу. Вы одержали победу над своим физическим недостатком, причем недостаток подстегнул вас к достижению победы. Быть может, вы преодолеете и другой недостаток — отсутствие формального высшего образования.

Понизив голос, он спросил:

— Чего, по-вашему, мне больше всего не хватает?

Засмеявшись, я встал.

— Мино, много веков назад у одного царя недалеко от Греции была дочь, которую он очень любил. Она чахла от какой-то загадочной болезни. И тогда старик отправился с богатыми дарами к великому оракулу в Дельфы и вопросил у него: «Что мне делать, чтобы выздоровела дочь?» И сивилла, пожевав листья лавра, впала в транс и ответила стихами: «Научи ее математике и музыке». Так вот, математику вы знаете, а музыки мне в вас не хватает.

— Музыки?

— Нет, я говорю не о том конкретном, что мы зовем музыкой. Я говорю о той обширной области, где царят музы. Вот тут стоит Данте, но, кроме «Божественной комедии» и «Энеиды», я не вижу ничего, вдохновленного музами.

Он лукаво улыбнулся:

— А разве Урания — не муза астрономии?

— Ах да, про нее я забыл. И все же настаиваю на своем.

Он помолчал.

— Что они для нас?

Я коротко перечислил:

— Школа чувств и страстей, сочувствия и самопознания. Подумайте над этим. Мино, в следующее воскресенье я не смогу быть у вас, но через воскресенье надеюсь вас увидеть. Ave atque vale [79]. — У дверей я обернулся. — Кстати, сын Аньезе и дочка Рейчел к вам приходят?

— Приходят к Розе и к маме, а ко мне нет.

— Вы знаете, как погиб муж Аньезе?

— Он погиб в море. Больше ничего не знаю.

Мино покраснел. Я догадался, что вчера он приглашал в кафе Аньезе. Весело помахав ему, я сказал:

— Общайтесь с музами. Вы же итальянец из Magna Graecia [Великая Греция

— древние греческие колонии в южной Италии], в вас, наверно, немало и греческой крови. Общайтесь с музами!

Судя по моему Дневнику, чтением которого я освежаю память об этих встречах, я «собирал» портрет Мино, как и многих других персонажей, из отдельных наблюдений. Мне попалась наспех сделанная заметка: «С увечьем Мино связаны лишения, которых я не предвидел. Он не только замечает, что люди не разговаривают с ним „искренне“, — к нему никогда не заходят дети двух лучших подруг его сестры; он их, вероятно, даже не видел. Предполагаю, что взрослые боятся „омрачить“ детскую душу его несчастьем. Подобное опасение не могло бы возникнуть в Италии, где уроды, золотушные и калеки у всех на виду среди базарной сутолоки — обычно это нищие. Более того, ему, как видно, не рассказали подробностей смерти мичмана О'Брайена, которые так ужасают семейство Джонсов и невыносимо мучают его вдову. В Америке трагическую изнанку жизни прячут даже от тех, кто соприкоснулся с ней самым непосредственным образом. Надо ли объяснить это Мино?»

В следующее воскресенье после обеда я навестил Линду и ее родителей, запасшись старомодным букетиком цветов, обернутым в кружевную бумагу. Хилари, снова обретя жену, стал счастливым семьянином, что всегда приятно наблюдать. Родители Рейчел приехали из северной Италии — промышленного района возле Турина, где дочерей в рабочих семьях готовят к конторской службе — все расширяющемуся полю деятельности, — а если удастся, то в учительницы. Квартирка была безукоризненно чиста и обставлена строго. Линда еще не окрепла и выглядела бледноватой, но очень обрадовалась гостю. Я с удивлением заметил то, что называлось когда-то «дачным» пианино — без октавы в верхах и в басах.

— Вы играете, Рейчел?

За нее ответил муж:

— Рейчел очень хорошо играет. Ее знают во всех молодежных клубах. Ведь она и поет.

— По воскресеньям после обеда к нам обычно заходит Аньезе с Джонни. Они вам не помешают? — спросила Рейчел.

— Что вы! Мне сестры понравились с первого взгляда. А вы с Аньезе мне споете?

— Да, мы поем дуэты. И я и она два раза в месяц занимаемся с маэстро дель Балле. Он взял с нас обещание никогда не отказываться петь, если всерьез попросят. Вы — серьезно, Теофил?

— Еще бы!