Привет, красавица - Наполитано Энн

— Я хочу кое-что вам сказать. Я навещаю Уильяма. Время от времени. Была у него несколько раз. Джулии говорить не буду, но от вас утаить не могу.

Цецилия глянула искоса, оценивая услышанное.

— Вот и хорошо, — сказала Эмелин, явно обрадованная новостью.

Сильвия повернулась к ней.

— Я о нем очень беспокоюсь, — продолжила Эмелин. — Он же совсем один. Я понимаю, мы должны быть на стороне Джулии, и я, конечно, за нее, но ведь Уильям не придурок. — Она округлила глаза. — Наверняка он страдал, если решился на такое. Ситуация ужасная, я просто измучилась. Молодец, что навещаешь его.

— Ох, Эмми, я тоже вся извелась. — Сбросив груз тайны, Сильвия облегченно выдохнула.

Цецилия сидела, пригнувшись к рулю.

— Что? — сказала она, чувствуя на себе взгляды сестер.

— Ты на меня злишься? — спросила Сильвия.

— Правильно, что рассказала нам, но я к нему не пойду.

Сильвия знала, что Цецилия зла на Уильяма из-за его попытки самоубийства. «Любая из нас откликнулась бы, если б он попросил о помощи», — повторяла она после инцидента. Сильвия подумала, что для сестры нестерпима сама мысль, что близкий человек тайком пытался себя уничтожить. Цецилия всегда действовала честно и прямо. Она считала, что если ты несчастен, то так и должен сказать. А если нужна помощь — попроси о ней. Для нее молчание Уильяма было столь же оскорбительно, как его решение утопиться.

— Вам и не надо его навещать, — сказала Сильвия. — Джулия взбеленилась бы, узнай она о моих визитах. Ни к чему, чтобы все мы от нее таились.

Цецилия, похоже, ее не слушала.

— Эмми все талдычит, какой Уильям бедный-несчастный. Никак не уймется, хоть я считаю это чушью.

На заднем сиденье Эмелин кивнула.

— Я рада, что вы не сердитесь на меня, — сказала Сильвия. — Я бы этого не вынесла.

— Такой вариант не рассматривается, — пожала плечами Цецилия, и Сильвия улыбнулась, зная, что сестра говорит искренно. В чем-то несгибаемая, в трудное для семьи время Цецилия была готова отступить от своих принципов и поддержать сестер.

Сильвию довезли до ее дома, и возле двери своей квартиры она обнаружила дожидавшегося ее Эрни. Они не виделись с той ночи, когда переспали. Сильвия вспоминала о нем лишь изредка, но сейчас его появление здесь казалось вполне объяснимым. Она начала говорить правду, хоть не всю и не всем, и это означало, что больше нельзя избегать саму себя.

«Кем я хочу быть? — подумала Сильвия. — Есть ли у меня выбор?»

— Давненько не виделись, — сказал Эрни.

Сильвия кивнула. Оба заметно нервничали, не зная, как себя вести. Замок двери в подъезд неисправен, сказал Эрни, надо бы сообщить коменданту. Он сломан уже давно, сказала Сильвия, отметив, словно складывая числа столбиком, что в джинсах и рубашке поло Эрни выглядит мило. Она улыбнулась, он ответил улыбкой. Она позволила себя обнять и поцеловать в шею.

Потом они отступили друг от друга. Сильвия стояла, уронив руки вдоль тела, охваченного зудом, своего рода сигналом тревоги. Она рассказала о том, что случилось после их встречи. Оказалось, в радионовостях Эрни слышал о происшествии на озере.

— Так это твой родственник, надо же.

— Да, и теперь я забочусь о нем и сестре, ни минуты свободного времени.

Сильвия замолчала. «Я не хочу тебя, — подумала она. — Прости. Жаль, что я не нормальная девушка, желающая переспать с таким симпатичным парнем».

— Что ж, ладно. — Эрни все прочел в ее лице.

Они так и стояли в коридоре.

— Может, увидимся в библиотеке?

— Непременно, — сказал Эрни и ушел.

Сильвия привалилась к стене. Вот ясно дала понять, чего не хочет, и осталась одна. Она уже не прежняя, но еще не стала новой. Спасибо отцу, который подготовил ее к этой трудной одинокости. Благодаря ему она знает, что какое-то время можно существовать вне рамок себя прошлой и себя будущей. Хотя это больно. Теперь она понимала, почему с помощью выпивки отец смягчал грубую красоту и честность такой жизни, почему ей самой всегда было комфортнее в окружении библиотечных книг, нежели среди людей.

Хотелось поскорее войти в свою уютную квартирку, прочь от обшарпанных стен и люминесцентных ламп коридора, помогавших когтям отчаяния вцепиться глубже, но испытание это казалось необходимым. Сперва надо ответить на вопрос с колючими шипами.

Чего ты хочешь?

Прежде она не задалась бы таким вопросом, потому что боялась ответа на него, но сейчас желала стать воистину собой и познавать мир самым глубоким и правдивым способом. Долгое время, и особенно после смерти отца, она себя разделяла. С Джулией она была одним человеком, другим — с двойняшками, чуть более честным, она постоянно контролировала свои мысли и чувства, загоняя себя на путь, казавшийся правильным. Только с одним человеком она ощущала себя полностью собой — с Уильямом. Более того, с ним она чувствовала некое пространство в себе, словно она могла стать чем-то бóльшим. Во взгляде его не было ни осуждения, ни ожидания, в этом пространстве таился потенциал — храбрости, яркости, доброты и радости. Все эти паруса прежде были свернуты на палубе ее корабля, они принадлежали ей, но она их не видела. Она узнала об их существовании только после долгих часов, проведенных в палате Уильяма. Любовь отца говорила: Делай все. Будь всем. Рядом с Уильямом она поняла, что способна поднять эти громадные прекрасные паруса и отправиться в плавание.

«Я хочу быть с ним», — подумала Сильвия, и от огромности этого желания у нее перехватило горло. Она как будто пряталась от дождя под зонтом, но вот зонт унесло, и на нее обрушился ливень. Сильвию окатило изумлением, стыдом и печалью, потому что быть с ним невозможно. Ни после его выписки, ни при каких других обстоятельствах.

Как-то раз доктор Дембия остановила Сильвию в больничном коридоре:

— Я пытаюсь кое в чем разобраться, и вы могли бы мне помочь. Уильям говорит, вы с ним беседуете о баскетболе.

Сильвия кивнула, довольная, что ее попросили о содействии.

— Ему это нравится. Он… оживает.

— Понятно. Как вы считаете, почему это важно для него?

— Он с детства играл в баскетбол. Был в университетской команде. — Сильвия задумалась. — Вы говорили с Кентом?

— Он сказал, что баскетбол — родной язык Уильяма. Мол, ребенком он чаще водил мяч, нежели произносил слова.

— Родной язык, — повторила Сильвия.

Это многое объясняло. Она заговорила с Уильямом на его родном и, возможно, единственном языке, которым он владел свободно. Вот почему зажегся тот огонек-индикатор.

— Я думаю, отчасти так оно и есть. — Не сводя глаз с Сильвии, врач ответила на приветствие проходившего мимо пациента.

— Однажды он сказал мне, что родители его не любят. Кажется, они почти не общались с ним, даже маленьким.

Фраза эта, произнесенная вслух, слегка ошеломила саму Сильвию. Роза и Чарли говорили с дочерями беспрестанно. Сильвия попыталась вообразить дом, в котором нет любви и смеха, и перед ее взором предстала холодная гулкая пещера. Мальчик стучал мячом об ее пол, утешаясь этим звуком. Сильвия как будто читала увлекательный роман, в котором все сюжетные линии сошлись, герой вдруг открылся по-новому, и тогда все стало понятным.

— Баскетбол первым ответил ему взаимностью, — сказала она. — И потом еще долго больше никто не любил его.

— Да. — Глаза доктора Дембия загорелись, как у ученого, который получил финальную формулу. — Так и есть. Верно.

В тот день, когда Уильям попросил записать его секреты, Сильвия, выйдя из палаты, заметила, что у нее слегка дрожат руки. Только что произошедшее было сродни церковному таинству. Они как будто священнодействовали, оказавшись в безвоздушном пространстве.

Обычно она ждала автобус, но в этот раз на работу шла пешком. Хотелось ощутить ветерок на лице. Раз-другой Сильвия перешла на легкий бег — тело требовало больше движения, и ей нравился тот миг, когда обе ноги отрывались от земли. Тем вечером в квартире у Джулии она шепнула двойняшкам, что нужно поговорить. Сестры сообразили, что поговорить она хочет без Джулии, поэтому после ужина, состоявшего из карри и самсы, они втроем сели в машину скульптора и, отъехав пару кварталов, остановились. Иззи осталась под присмотром миссис Чеккони, в машине были только три сестры. Сильвия и Цецилия развернулись к Эмелин, устроившейся, как всегда, на заднем сиденье.