Луи де Берньер - Война и причиндалы дона Эммануэля

– Обыщите дом, – приказала Глория братьям.

Те вернулись с двумя винтовками, автоматическим браунингом и несколькими коробками патронов.

– Дробовик мы вам оставили, цените, – сказал Гонзаго, сияя очаровательной улыбкой. – Можете и дальше палить в голубей.

– Давайте деньги! – потребовала Глория.

Дон Хью тяжело вздохнул и покорно отправился в дом. Вскоре он появился со старым коричневым чемоданчиком.

– Отнесите на середину загона и все выгрузите, – приказала Глория. – Потом опять все сложите и принесите сюда.

Дон Хью сделал, как было велено, и Глория убедилась, что мины-ловушки в чемоданчике нет. Дон Хью вернулся, и Глория внимательно осмотрела чемодан, ища устройства слежения. Затем подтолкнула Констанцу к дону Хью, Томас подхватил чемоданчик, и трое партизан, пятясь по аллее, покинули имение.

– Они не сказали, куда направляются? – спросил дон Хью, вынимая из кармана ключи от джипа.

– В Вальедупар, – по плану солгала донна Констанца.

– Даю им один час, – решительно сказал дон Хью, – а потом еду к дону Педро. Доберемся до Вальедупара самолетом, и когда эти грязные сволочи там объявятся, их встретит пол-армии.

– Надеюсь, ты не хочешь, чтобы я ехала с тобой, – проговорила донна Констанца. – Я так устала. Спать буду, наверное, целую неделю.

Дон Хью вдруг вспомнил, что жена снова дома; это обстоятельство от него как-то ускользнуло из-за огорчения, что пришлось отдать полмиллиона долларов. Он обнял Констанцу за плечи и поцеловал в лоб.

– Бедняжка ты моя, – вздохнул он. – Тебе, наверное, столько ужасов пришлось пережить. Но ты и представить не можешь, как я тут волновался! Места себе не находил, ну просто рвал на себе волосы!

– Не преувеличивай, – жестко сказала Констанца. – Никогда в это не поверю.

Дон Хью сильно удивился: жена, всегда игравшая по правилам, ломала его игру.

Не говоря ни слова, донна Констанца взяла мужа за руку и повела в спальню. Там она не спеша и нежно ему отдалась; в последний раз – дань прошлому, напоследок, прося прощения. Ее сладострастие, ее новое тело и небывалая чувственность дона Хью изумили и насторожили.

– Когда я вернусь… Думаю, уйдет где-то неделя, чтобы расплатиться с полицейскими и судьями… Давай потом устроим второй медовый месяц. Поедем в Рио или в Париж!

Констанца кивнула.

Легкое сожаление, слабый укол в сердце ощутила она, глядя, как широкоплечий регбист дон Хью крутит руль и с ревом исчезает в облаке пыли. «Слишком поздно. Бывает», – подумала Констанца.

Она села к столу и написала записку:

Мой дорогой Хью,

Я долго была вдали от тебя, и за это время для меня все изменилось. Не думаю, что у нас получится начать все заново. Поэтому я с тобой прощаюсь. Как мило, что ты заплатил за меня деньги, я всегда буду вспоминать об этом с благодарностью. Впрочем, я знаю, ты мог бы заплатить гораздо больше, не почувствовав разницы, и к тому же, по-моему, ты никогда не был со мной счастлив. У меня никого нет (откуда ему взяться в плену?), просто я чувствую, что пора начать жизнь сначала. Я отправляюсь в Коста-Рику, а оттуда в Европу. Поцелуй за меня детей. Дам знать, когда разберусь в себе.

Прости.

Констанца.

Она поднялась наверх и отыскала свою чековую книжку. На счету много денег, когда-нибудь пригодятся. Еще она взяла фотографию Хью с детьми.

В поселке произвели сильное впечатление запрет говорить дону Хью, что Констанца вернулась в горы, и предупреждение – ни под каким видом не рассказывать ему, что она – партизанка.

Группа провела в поселке пять дней. Федерико с изумлением обнаружил, что его сестренка Франческа превратилась в красивую девушку и смеется, когда он советует остерегаться мужчин.

– Тебе на войне опаснее, чем мне с мужчинами, – сказала она. – Сам будь осторожнее.

Отряд встретился с Аурелио в условленное время и вернулся в лагерь. Констанца решила не рассказывать Гонзаго о последнем часе нежности с доном Хью. Иногда во благо солгать – а еще лучше не говорить правды.

Аурелио видел, как Парланчина снова идет позади Федерико.

– Гвубба, – спросил он, – так ты что, не вышла за бога?

В ответ Парланчина лишь тряхнула волосами и чуть заметно улыбнулась. А Федерико отныне снились мучительные сны о прекрасной дикарке, что живет в джунглях.

25. Двое непорочных

Федерико был не вполне доволен новым ружьем. Оно короче «Ли-Энфилда» и современнее. Патроны к самозарядному карабину мельче, и тратить их не так жалко, а ведь боеприпасы необходимо беречь. С другой стороны, достать их проще, а найти заряды к старой винтовке – вечная проблема.

Но Федерико не нравилось, что, во-первых, «М-16» не отличался точностью боя с большого расстояния, а во-вторых, самозарядный механизм запросто клинило – семь потов сойдет, пока отладишь. Федерико в отряде стал снайпером и главным добытчиком мяса, и потому первый недостаток карабина очень досаждал, а второй был чреват явной опасностью в бою.

Парень не раз пытался обменять карабин на «Калашников» или охотничью винтовку, но меняться никто не хотел. Все привыкли к своему оружию, расставаться с ним считалось плохой приметой. Особенно Федерико жаждал «Калашников»: автомат прост и стреляет, даже если забит грязью, – но потому с ним никто и не желал разлучаться, и юному партизану пришлось смириться: тщательно чистить свой «М-16» и хорошенько смазывать. Ремедиос пообещала ему «Калашников», как только отряд им разживется.

Федерико обычно выслеживал горных рейнджеров. Изначально эти подразделения хорошо обученных солдат-альпинистов защищали индейцев от хищнических набегов разбойников, бандитов и других представителей современной цивилизации. Но теперь части укомплектовывали в основном военными с биноклями, мощными телескопами, приборами ночного видения и инструкциями выявлять и докладывать местонахождение партизанских банд. Рейнджерам предписывалось открывать огонь только в крайнем случае и по возможности не привлекать внимания. Партизан, как легко понять, действия рейнджеров беспокоили, и ладного проворного Федерико освободили от других обязанностей, чтобы он выискивал и убивал рейнджеров, едва попадутся на глаза.

Но, к счастью для всех, Сьерра Невада де Санта Маргарита была огромная, по большей части непроходимая, и карты ее не имелось – иначе крови с обеих сторон пролилось бы неизмеримо больше. Если кто из рейнджеров не возвращался, начальство считаю, что произошел несчастный случай, и ничего не предпринимало, а Федерико забирал оружие и, по возможности, пристойно скрывал тела.

Обычно рейнджеров сбрасывали с вертолета парами в удобном месте, откуда потом через пять дней забирали. Предполагалось, что за это время они облазают ближайшие вершины и пронаблюдают за всеми передвижениями в пределах досягаемости оптических приборов. Рейнджеры применяли метод систематического обзора соседних районов и за год обходили всю горную цепь.

Работа была невероятно трудной и, по правде говоря, невыполнимой. Мало того, что за пять дней рейнджеры, груженные провиантом, винтовками, альпинистским снаряжением и аппаратурой, должны были взобраться на несколько вершин – сами горы были против них. На вершинах, на высоте около четырех тысяч метров, стоял пронизывающий холод, и погода постоянно менялась. Поутру начинаешь восхождение при ясном солнышке, достигаешь вершины, вынимаешь бинокли, и через пять минут тебя окутывают облака, накрывают ледяной дождь, пурга и колючая пыль. К тому же ночной мороз раскалывал на склонах камни, превращая их в сланцеватую глину, и не исключено, что, карабкаясь по влажным скалам, катишься назад и вниз, пытаясь пробираться вперед и наверх.

Партизанские отряды горных рейнджеров раскусили быстро. Бойцы поднимались на приличную высоту в густой лес на горных склонах, а заслышав вертолеты, перемещались в долины, которые рейнджеры обследовали неделей раньше. Таким образом, переезжать приходилось раз в год всего на неделю. Еще выяснилось, что избавляться от рейнджеров совсем нетрудно.

Во-первых, рейнджеры, видимо, не ожидали встретить никого, кроме индейцев: лишь индейцев рейнджеры и встречали, так как при появлении вертолетов партизаны тут же прятались. Незнакомые близко с партизанами, рейнджеры были неосмотрительны и беспечны – легкая добыча. Во-вторых, действуй рейнджеры, как полагается, их жизнь была бы изнурительной и полной невзгод, а потому они частенько вообще ничего не делали. Прилетали, на месте разбивали лагерь, а через пять дней их забирали. Они не понимали, что, если два года им такая тактика сходила с рук, это вовсе не означает, что в первую неделю третьего года им не перережут во сне глотку.

Тем не менее рейнджеры все-таки тревожили партизан. Оставалась вероятность, что командование эскадрильи вдруг надумает разупорядочить проверки, или не услышишь вертолета, поскольку акустика в горах весьма своеобразна.