Мордехай Рихлер - Кто твой враг

Кто-то захихикал — звук был такой, точно разбили стакан, — и Норман встрепенулся. Открыл глаза, изумился: в изножье кровати сидел Пип. В пижаме он выглядел более худым, в нем проступило что-то птичье. Тряхни я одеялом, подумал Норман, и он подлетит к потолку.

— Морли отрубился, — сказал Пип.

— Вы, похоже, рады этому.

— У-у.

— Который час?

— Без чего-то четыре. — Пип — колени его куриной дужкой раскинулись в разные стороны — устроился поудобнее. — А здорово, должно быть, потерять память.

— Мне это удовольствия не доставляет.

— Дурачок. А вы подумайте. Что, если вы были неудачно женаты. Что, если хозяин вас уволил. Что, если вам всегда хотелось начать жизнь сначала. Везет же людям.

— А что, если я был удачно женат?

Пип одной рукой зажал нос, другой изобразил, будто дергает за цепочку.

— Думаете, такое невозможно? — спросил Норман.

— У-у.

— Что бы вам посмотреть — не пришел ли в себя Морли.

— Вам нравится Морли?

— Да. Пожалуй, да.

— А меня он бесит, ох как бесит.

— Почему?

— Он не из наших.

— Не из каких таких ваших?

— Это вы бросьте, не разыгрывайте меня.

— Я не шучу.

— Он — не наш. Не из наших.

— Не понимаю.

— Да я поначалу и сам эту болтовню всерьез не принимал. Геи и правда сплетники, каких мало, к тому же он мне поклялся, что у него с Ванессой ничего такого нет. Но она, бывает, остается здесь на ночь, и как-то раз я их застукал… — Пип зажал нос. — Фу!

— Вы хотите сказать…

— Он — натурал противный, вот он кто. А прикидывается, что из наших.

— Прикидывается?

— У-у.

— Но зачем?

— Разве не ясно?

— Мне — нет.

— Морли страшно честолюбивый.

— И какая тут связь?

— Ой-ой, вы что — такой наивняк?

— Наверное.

— Делает вид, будто из наших: по его расчету, это должно помочь ему в кое-каких кругах.

— Не может быть.

— Вот те крест.

И снова:

Карп, лучших убили. Выжили только прихвостни, подлые прихвостни вроде тебя.

И весь разработанный Карпом хитросплетенный план выживания рухнул. Книги о растениях, благоприобретенный вкус к морским продуктам, культивируемая дружба с гоями — все пошло прахом. Ты — еврей, еврей навсегда. Мразь, если погиб, мразь, если выжил. Норман снова точно каленым железом выжег на нем клеймо.

Карп утер глаза, откусил еще кусочек молочно-орехового шоколада.

И тут во тьме внешней замаячило костистое лицо оберштурмфюрера Хартманна. Карп закрыл глаза, проглотил шоколад, и лицо Хартманна обернулось лицом Нормана, Норман улыбнулся и снова обернулся Хартманном.

Хартманн.

Хартманн, самый меткий стрелок лагеря, как-то застрелил за раз сто человек, даже не прервавшись на перекур, но самым мучительным, самым неотвязным воспоминанием тех дней, когда Карп был в зондеркоманде, осталась одна девчушка. Тысячи, каждый день тысячи расстреливали, сжигали, травили газом, и за все это время из газовой камеры вышла живой только одна девчушка. Когда погасили свет, она вдохнула газ. Всего несколько глотков, и, хрупкую, маленькую, ее в толчее почти сразу же сбили с ног. По воле случая она упала лицом на мокрый асфальт. Влага нейтрализует действие газа «Циклон», и она не задохнулась.

И пока Карп и вся зондеркоманда застыли в ожидании — молились, надеялись, плакали, — врачи выхаживали девчушку. Вернули ее к жизни. Чудо. Хоть кто-то выжил. Они еще толпились вокруг перепуганной девчушки, когда явился Хартманн.

— Это недопустимо, — сказал он. — Она расскажет всем, что видела. Потом нам порядка не навести.

Чудо, один человек выжил, но, объективно говоря, нельзя не признать, что Хартманн был прав. Если отправить девчушку в какой-нибудь женский лагерь, потом порядка не навести.

Оберштурмфюрер Хартманн вывел девчушку на плац и застрелил.

Назавтра Карп попросил врача дать ему какой-нибудь быстродействующий яд, но парни из зондеркоманды что ни день приступались к врачу с такими просьбами, и он ему отказал.

Тысячи, вспоминал Карп, каждый день тысячи, а потрясла его только смерть девчушки, которую вернули к жизни лишь для того, чтобы застрелить.

И снова:

Карп, лучших убили. Выжили только прихвостни, подлые прихвостни вроде тебя.

После всего, что я для него сделал, думал Карп, купал, мыл его в госпитале, такая награда. Ладно, Норман. Ну погоди. Я тебе покажу. Тебя надо проучить.

Увидав, что шарик исчез, Норман метнулся к справочному бюро.

— Где он? — спросил Норман.

— Прошу прощения, сэр?

— Шарик, — сказал Норман. — Он пропал.

— Шарик?

— Как его достали?

— Прошу вас, сэр, успокойтесь, постарайтесь говорить медленнее, и тогда мы, вероятно, сможем…

Норман сгреб клерка за воротник, встряхнул.

— Шарик пропал. Я хочу знать, куда он делся. Вам ясно?

Его пытались оттащить, но Норман вырвался.

— Я хочу знать, что случилось с шариком — только и всего.

Ему заломили руки за спину. И как он ни сопротивлялся, скрутили: на него навалилось несколько человек.

— Он что, пьяный?

— Хорошо, если б так, приятель.

— Чокнутый?

— Вы не имеете права меня задерживать, — кипятился Норман. — Скажите только, куда вы дели шарик…

Вокруг столпились люди.

— Джон. Джон, сюда, быстрее!

— Hélène. Vite, cheri. Un Anglais fou. Regarde. Il porte la mine d’un cochon[135].

Коренастый здоровяк ткнул Нормана в бок.

— Шевели извилиной, приятель. Ничего не признавай, пока не поговоришь с адвокатом.

— Wolfgang! Komm hier[136].

— Вот так оно и начинается, — обратился один бородач к другому. — Сначала они строят авиабазы. А потом порядочным женщинам страшно выйти на улицу.

— Он что, кого-то изнасиловал?

— Вроде бы.

Тетка с отвислой грудью пробилась вперед — рвалась посмотреть на Нормана, он был мертвенно бледен.

— Валяй дурака. — Здоровяк чувствительно ткнул Нормана в бок. — Иначе тебе не сдобровать.

Тут Норман увидел, что к нему, раздвигая толпу, пробирается Вивиан, и у него отошло от сердца. Он улыбнулся из последних сил.

— Вот где вы, — сказала она. — Слава богу, вы живы-здоровы.

— Вы его знаете?

— Отпустите его немедленно, — сказала Вивиан. — Он болен.

— Болен? Чокнутый он, вот что.

Двое мужчин отвели Нормана к креслу, усадили. Вивиан и чиновник чином постарше шли за ними следом.

— Как вы? — спросила Вивиан.

— Пожалуйста, — сказал Норман, — пожалуйста, попросите их сказать, куда дели шарик.

— Шарик? — спросил чиновник.

Вивиан стиснула руку Нормана.

— Не волнуйтесь, — сказала она.

— Шарик? — переспросил чиновник. — Как вас зовут?

— У него амнезия. — Вивиан понизила голос.

Чиновник насупился.

— В результате несчастного случая, — пояснила Вивиан. — По всей вероятности, во время войны.

— Держи, приятель. Я так думаю, это не повредит.

Вивиан приняла у носильщика рюмку бренди, заставила Нормана выпить.

— Если бы кто-нибудь из вас, господа, оказал такую любезность и вызвал такси… — Вивиан взяла Нормана за лацканы. — Прошу вас, — сказала она, — пойдем.

— Такси ждет, мисс.

Когда они миновали тот угол, где висел шарик, Норман оцепенел. Тетка с отвислой грудью ударила его зонтиком.

— Стыд и срам, — прошипела она.

— Кто взял шарик? — спросил Норман.

Какой-то бородач выкрикнул:

— Будь ты негром и будь ты в своей стране, тебя бы давно линчевали.

Чиновник явно растерялся.

— Наверное, следовало бы послать за врачом, — сказал он.

— Не надо, — сказала Вивиан. — Я о нем позабочусь.

— А что, если он опас…

— Ерунда, — сказала Вивиан.

— Если бы только мне объяснили, — начал Норман. — Неужели так трудно ответить на простой вопрос…

Но его уже подвели к выходу.

— Почему он талдычит о шарике?

Вивиан рассказала чиновнику, что знала.

— Мудрёно что-то.

— Скажите им, чтобы не пялились на меня, — попросил Норман.

— Мэрдок должен знать, — сказал чиновник. — Вчера вечером дежурил он. Оставьте ваш телефон, я расспрошу его и звякну вам. Мэрдок наверняка знает, как достали ш-а-р…

— Зря стараетесь, — сказала Вивиан. — Писать он умеет.

Чиновник усадил Нормана в такси.

Вивиан дала ему свой номер телефона.

— Благодарю вас, вы были очень добры, — сказала она.

— Я, наверное, учу ученого, но на всякий случай все же скажу вот что, — чиновник стеснительно улыбнулся, — уберите ножи-ножницы куда подальше.

Вивиан захлопнула дверцу такси. Закурила две сигареты, одну протянула Норману.

— Как бы меня не стошнило, — сказал он.