Мордехай Рихлер - Кто твой враг

— Если ты меня бросишь, я пойму. И не стану тебя винить.

Чарли грустно посмотрел на нее.

— Бедняжка. Норману ты была не нужна. Вот и я никому не нужен.

— Мы могли бы начать сначала, — сказала Джои.

— Такую реплику следовало подать мне. А тебе следовало посмотреть долгим взглядом мне в глаза, после чего мы должны были рука об руку пойти навстречу горящему всеми красками «Техниколора» закату. — Он рассмеялся. — Но мне сорок, я толстый, и вдобавок, детка, у меня есть для тебя новость: по тебе никто больше не томится по ночам.

— Чарли, я серьезно. Мы могли бы начать сначала.

— Из этого, как правило, ничего не получается.

— Нас многое объединяет. — Голос ее звучал безучастно.

— Несчастья, неудачи, вранье. Ничего не говори. Я сам все знаю. — Чарли стиснул руки. — В каком грязном мире мы живем, — сказал он. — Грязном и гнусном.

— А помнишь, — сказала она, — как ты пришел ко мне в больницу с гранками своего рассказа? Ты тогда был такой робкий.

— Никогда не забуду того доктора, того надутого молодца, — сказал Чарли. — И ты тогда была такая… И когда я был на войне, ты писала мне каждый день!

— Когда-то у нас получалось. Разве нет?

— Да. Но больше не получится.

Джои обхватила его, уткнулась головой ему в грудь.

— Ну пожалуйста, — сказала она, — пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не бросай меня. Я этого не перенесу.

— Не перенесешь… Но я всегда считал, что ты только этого и ждала. Чтобы я тебя бросил, вот чего.

Джои замотала головой.

— Я всегда думал, что ты мной тяготишься — таким смешным, толстым, незадачливым.

— Нет, Чарли. Нет, нет.

— Но…

— Я люблю тебя, Чарли. И всегда любила.

— Ты меня любишь, — сказал он. — Быть того не может.

— Какие мы ранимые, — сказала она, — какие мы с тобой ранимые.

— Что касается Нормана, — сказал он. — В тот вечер, я вот про что. Я…

— Не надо. Давай не будем об этом.

— Нет, — сказал он. — Я знаю, у тебя с ним ничего не было, но… я так ненавидел его тогда. Тебя и его. Из-за сценария, сама понимаешь. Я всегда чувствовал, насколько он выше меня. Норман, он такой крупный, благородный, бескомпромиссный. А переспи он с тобой… Знала бы ты только, до чего мне хотелось, чтобы он споткнулся. Почему это Норман никогда не поступает дурно, пошло или низко? Холодный, равнодушный поганец — вот он кто. Все ему нипочем… Знаешь, я порой задаюсь вопросом: есть ли в нем хоть что-то человеческое?

Чарли привлек Джои к себе, гладил по голове.

— Ты меня любишь, — сказал он. — Вот уж никогда бы не подумал.

— Мы могли бы попробовать, — сказала она. — Почему бы нам не попробовать?

Джои прильнула к нему, и ей виделся не толстяк в летах, а тот сокровенный человек, которого другие не знали или успели забыть. Молодой, полный надежд, он мечтал стать хорошим писателем. А кто Чарли Лоусон теперь? Им гнушаются, его сшибают с ног, обманывают, разносят в пух и прах, употребляют так и сяк, и теперь только она еще помнит того сокровенного человека, которым ему не суждено было стать. Чарли, думала она, Чарли, Чарли. Они опустились на кровать и чуть ли не благоговейно помогли друг другу раздеться. И, глядя на ее жесткое, твердое лицо, он испытывал нежность, нежность владельца.

— Помоги мне, — попросил он. — Помоги мне жить.

Норман познакомился с ними в чьей-то квартире в Сохо. Жирненького, с розовыми щечками звали Морли Скотт-Харди. Он был в белой рубашке с монограммой, малиновом вельветовом пиджаке, серых фланелевых брюках и коричневых замшевых туфлях. Его бледные пухлые телеса пупырились, и оттого, хоть он был не такой уж толстый, создавалось впечатление, что он, того и гляди, лопнет не там, так тут. Волосы у него были жидкие, ротик круглый, слюнявый, глазки робкие, с поволокой. Он поигрывал тростью с золотым набалдашником. Но ум за этим дурацким фасадом таился нешуточный, острый. Его молодого приятеля звали Пип. Красивый брюнетистый юнец вроде бы иллюстрировал детские книги.

Когда Скотт-Харди и Пип пригласили Нормана в квартиру, которую снимали на Слоун-стрит, он тут же принял приглашение: деваться ему было некуда.

Над камином висела обрамленная фотография Сладкого Рея Робинсона[131]. По гостиной были раскиданы подушки, повсюду колыхались драпри. Скотт-Харди налил Норману водки с томатным соком и, извинившись, куда-то отлучился. Тем временем Пип — на нем был черный свитер под горло и модно линялые джинсы — растянулся на ковре так, словно готовился принести себя в жертву.

У книжных полок на столе наподобие прилавка были разложены журнальчики, в изобилии пересыпанные суждениями Скотта-Харди о литературе. Из справки об авторе Норман узнал, что Скотту-Харди тридцать один год, он критик, издал два сборничка стихов.

Вернувшись, Скотт-Харди, долго, как кошка о хозяйскую ногу, терся о диван и лишь потом сел и налил себе водки

— Боюсь, что я в подпитии. — Он явно этим гордился.

Пип смотрел на Нормана во все глаза, и в глазах его читалась тревога.

— Вы — американец, — сказал Скотт-Харди. — Что ж, значит, есть от чего отталкиваться.

— Как, по-твоему, Морли, чем он занимался?

— Понятия не имею.

— Что, если он водитель грузовика?

Щечки Скотта-Харди заколыхались.

— Tu penses?[132] — спросил он.

— Или борец-вольник?

Норман обескураженно почесал в затылке.

— Дайте-ка я вам еще налью, — любезно предложил Скотт-Харди.

— Экая жалость, что его не было с нами в прошлую среду, — сказал Пип.

— Пип!

— Что я такого сказал? — Пип с озорной улыбкой обратился к Норману: — В среду к нам приходил Генри Джеймс.

Норман вопросительно посмотрел на Скотта-Харди.

— Это — писатель, — сказал Скотт-Харди.

— А. А, понимаю. В прошлую среду?

— Угу.

— Мы устраиваем сеансы, — сказал Скотт-Харди.

— И что же вам сообщил Генри Джеймс?

— Ничего особенного.

— Да будет тебе. Расскажи ему.

Скотта-Харди, похоже, одолевали сомнения.

— Ну же.

— Я спросил Джеймса — не он ли прототип главного героя «Американца»[133], а он ответил: «Еще чего, молодой человек!» Ужасно находчиво, правда?

Норман осушил налитую ему рюмку.

— На прошлой неделе, — сказал Пип, — к нам пришел мальчишка, который в тысяча восемьсот девяносто втором году умер в Манчестере от туберкулеза, но он был неграмотный и, прямо скажем, скучный.

— И часто вы устраиваете сеансы?

— Довольно часто.

— Нет. Больше не устраиваем. — Скотт-Харди все вертел стакан в потной, розовой ручке. — Мой исповедник запретил.

— Расскажи ему про Ванессу.

— Пип!

— Давай-давай. Не вредничай. Расскажи.

— Ванесса заставляет столы летать.

— Он тебе не верит.

— Пип!

— Не верит!

— Пожалуйста, скажите Пипу, что верите.

— Я вам верю.

Казалось, Пип вот-вот замурлычет.

— Морли собирается перейти в католичество. — Пип перевернулся на ковре, изобразил, что вот-вот испустит дух, и ловко вскочил на ноги. — А мне можно выпить за компанию?

Скотт-Харди медлил с ответом. Так что Пип схватил бутылку и налил себе по-быстрому. Отхлебнул и захихикал дребезжащим, как стекло, смехом.

— А я одним глазком вижу нечто, — сказал Пип, — и оно начинается на «п».

Скотт-Харди побагровел.

— Будет тебе, Пип. — Не обращая внимания на Пипа — тот продолжал хихикать, он благостно, робко улыбнулся Норману: — Вы, должно быть, устали. Не хотите ли прилечь?

Норман в смущении заерзал на диване.

— Спроси его — умеет ли он играть в боттичелли?[134]

— Спрашивай сам, недоносок. — И снова с благостной, робкой улыбкой обратился к Норману: — Вам никто не будет досаждать.

— Но…

— Куда же вы пойдете?

— Мне надо рано встать. Я должен заняться одним делом на аэровокзале Ватерлоо.

Скотт-Харди отвел Нормана в свободную комнату.

— Вы очень добры, — сказал Норман.

Но в свободной комнате сон не приходил. Без имени мне долго не протянуть, думал Норман. Голова у него болела. И тут его впервые осенило: а что, если та женщина с двумя сыновьями ждала его. Он пришел на аэровокзал без билета, ведь так? А раз так, значит, он кого-то встречал. Не исключено, что те двое мальчишек его сыновья. Цюрих. Та женщина прилетела из Цюриха с сыновьями. Это было вчера. В аэропорту он, безусловно, сможет узнать ее фамилию. Она послужит мне ключом, подумал он. Ее фамилия — в случае, если она и впрямь моя жена, — будет тем толчком, который вернет мне память. Ну а если она и не жена… Он попросит показать ему списки тех, кто прилетел вчера. В одном из них он непременно наткнется на знакомую фамилию.

Кто-то захихикал — звук был такой, точно разбили стакан, — и Норман встрепенулся. Открыл глаза, изумился: в изножье кровати сидел Пип. В пижаме он выглядел более худым, в нем проступило что-то птичье. Тряхни я одеялом, подумал Норман, и он подлетит к потолку.