Почтовая открытка - Берест Анна

Увидев меня в гостях у Жоржа, Дебора сначала удивилась. Жорж рассказывал ей обо мне, но она не считала меня серьезной соперницей — я даже не была врачом. Мое присутствие на пасхальном ужине заставило ее задуматься. Ее задело, что Жорж не удосужился поставить ее в известность. Она восприняла это как оскорбление.

— Давайте ужинать, — сказал Жорж.

«Сейчас я тебе покажу», — подумала Дебора. Пока мужчины надевали свои кипы, Дебора рассказала анекдот про разницу между Песахом у сефардов и ашкеназов, все очень смеялись. Кроме меня, конечно. Дебора извинилась, попутно подчеркнув мое невежество:

— Ой, простите, это наши еврейские шутки…

— Но Анн тоже еврейка, — сказал Жорж.

— Да ну? А фамилия у тебя вроде бы бретонская… — с сомнением протянула она.

— У меня мама еврейка, — ответила я и покраснела.

Жорж начал читать молитву на иврите, и у меня сильно забилось сердце: все повторяли его слова, время от времени произнося «аминь», — они выговаривали его как «о-мейн». И это меня смутило, мне казалось, «аминь» говорят только христиане. Я чувствовала, что Дебора подстерегает каждое мое движение, все походило на кошмарный сон.

Жорж попросил одного из своих племянников, который готовился к бар-мицве, объяснить, что такое тарелка Седера.

— Символы. Марор — горькие травы, напоминающие о горечи египетского рабства, о горькой жизни наших предков, это память о страданиях, выпавших евреям в рабстве. Маца — символ того, как спешили евреи обрести свободу…

Пока племянник просвещал гостей, все сели. Я тоже опустилась на стул, и шов на боку платья разошелся. Дебора не могла сдержать улыбки.

— Возьмите свои Агады, — сказал Жорж. — Я нашел Агады своих родителей. Наконец-то у каждого будет своя.

Я взяла лежащую на тарелке книгу, пытаясь скрыть замешательство — все было написано на иврите.

Дебора наклонилась ко мне и сказала громко, чтобы услышали все:

Агаду открывают справа.

Я неловко забормотала извинения. Жорж своим низким голосом начал рассказ об исходе из Египта:

— «В этом году мы рабы…»

Чтение Агады напоминало всем собравшимся за столом об испытаниях, выпавших на долю Моисея.

Ответы и суровая красота истории освобождения евреев завораживали меня. От пасхального вина меня охватило сильное радостное опьянение и чувство, что я уже переживала эту сцену, что мне знакомы все жесты, все действия. Все казалось привычным: как передавали мацу из рук в руки, обмакивали горькие травы в соленую воду, погружали палец в вино и капали им на свою тарелку, как сидели, положив локти на стол. Медные блюда, на которых были разложены символические яства Песаха, тоже казались знакомыми, они словно всегда были у меня перед глазами. Знакомо звучали в ушах песни на иврите. Казалось, время остановилось, ко мне пришло ощущение чуда, тепло глубокой радости, идущей издалека. Обряд перенес меня в давние времена, и словно чьи-то ладони сомкнулись вокруг моих рук. Я ощутила пальцы Нахмана, шершавые, как корни старого дуба. Его лицо склонилось ко мне поверх огня свечей, и губы сказали: «Все мы — бусинки одного ожерелья».

На этом Седер закончился. Начался ужин.

Дебора за словом в карман не лезла и знала всех гостей, соответственно и вела себя по-хозяйски. Каждому говорила что-то приятное, о чем-то расспрашивала. Кроме меня, конечно. Я была как та дальняя родственница, которую зовут из милости, чтобы не сидела в праздник одна дома, но беседовать с ней не о чем.

Красивая, бойкая, насмешливая, Дебора начала с юмором рассказывать о том, как она готовила один раз ужин для Жоржа, а перцы подгорели, потом завела разговор о баклажанной икре, которую научила ее готовить мать, о маринованных перцах, которые готовил отец, — она все солировала, а остальные сидели и слушали.

— Ну, а ты что? Как твоя мама готовит гефилте фиш? — спросила Дебора.

Я не ответила. Сделала вид, что не услышала. Тогда Дебора обратилась к Жоржу:

— Меня каждый год поражает в Агаде призыв, идущий из глубины веков, — ехать в Израиль, чтобы спастись от преследований. «И восстанови Иерусалим, святой город, в скором времени, в наши дни» — так написано, черным по белому. Более пяти тысяч лет назад.

— Говорят, ты подумываешь о переезде в Израиль? — спросил Жорж у своего двоюродного брата.

— Представь себе, да. Когда я читаю газеты, когда вижу, что происходит с нами во Франции, я говорю себе: здесь больше не хотят нас видеть.

— Вечно ты преувеличиваешь, папа, — сказал сын Уильяма. — Нас никто не преследует.

Уильям отодвинулся вместе со стулом, пораженный словами сына.

— Тебе что, перечислить все антисемитские выходки, все акции с начала года?

— Папа, во Франции гораздо чаще нападают на чернокожих и арабов.

— Ты видел, обсуждается возможность переиздать «Майн кампф»? С научными комментариями. Цинизм. Они готовят новый бестселлер.

Жена Уильяма со значением взглянула на сына: не надо возражать отцу.

Франсуа, лучший друг Жоржа, сменил тему:

— А ты сам уедешь, если на выборах победит «Национальный фронт»? — спросил он Жоржа.

— Нет, не уеду.

— Почему? Ты сумасшедший! — воскликнул Уильям.

— А я буду сопротивляться. Бороться надо на месте.

— Я не понимаю этих рассуждений. Если хочешь вести борьбу, почему не делать это сейчас, пока не поздно? Главное же, чтобы все не свалилось на нас как снег на голову, — сказала Лола, жена лучшего друга Жоржа.

— Она права. Мы сидим на стульях и ждем, пока произойдет катастрофа…

— По сути, для тебя это возможность прожить то, что пережил твой отец в годы войны и Сопротивления. Но история не повторяется. Ты не пойдешь в партизаны!

— Да, действительно, — задумался Жорж, — это очень сильная семейная легенда.

— В том-то и проблема, — встрял опять сын Уильяма, которому очень хотелось разобраться со стариками. — Это все ваши фантазии. Вы думаете, что с приходом «Национального фронта» наконец-то сможете с кем-то бороться, как ваши родители в мае шестьдесят восьмого, как ваши дедушки и бабушки во время войны. На самом деле вы ждете не дождетесь, когда придут крайние правые, чтобы почувствовать себя по-настоящему живыми. Вы, столпы левых сил. Вы ждете катастрофы, чтобы наконец хоть что-то случилось в вашей жизни.

— Мой сын сошел с ума, простите его, — прокомментировал Уильям.

Нет, наоборот, он говорит интересные вещи, — возразил Франсуа.

— Катастрофа… Постой попыталась утихомирить страсти Лола. — Даже если «Национальный фронт» будет избран — во что я, кстати, не верю, — даже если вдруг мы дойдем до такой крайности, я не понимаю, как именно мы, евреи, пострадаем от этой ситуации? Давайте будем реалистами. Я согласна с вашим сыном, Уильям. Хотя я еврейка, я думаю, что в опасности окажутся люди без документов, выходцы из Африки, иммигранты. Мне жаль разочаровывать вас, господа, но не вас будут арестовывать на улице.

— А почему бы и нет? — пои нтересовал ся Уильям.

— Но ты же знаешь, что Лола права! Ни с тобой, ни со мной ничего не случится, — вмешалась Николь, жена Уильяма. — Нас не заставят носить желтую звезду.

— Появится другая форма насилия над евреями…

— Что стрелять из пушек по воробьям! В случае победы «Национального фронта» рискуют люди африканского и североафриканского происхожде ния. Гораздо больше, чем мы.

— Проблема не в том: готовы ли вы сражаться за других, а не только за себя? Может, стоит самим попробовать спасти кого-то и тоже стать праведником? Целые семьи живут на улицах, дети умирают от голода, спят на земле, на матрасах! Вам это ничего не напоминает? Может, пора уже и вам проявить щедрость? Принять кого-то в дом и и уступить ему свой диван? Рискнуть причинить себе неудобство. Что, если хоть раз побыть не жертвой, а тем, кто способен помочь?

— У евреев были враги во Франции. А у мигрантов на нашей земле врагов нет.

— А ваше равнодушие? Разве это не форма коллаборационизма?

— Ты что! Возьми себя в руки и не разговаривай так с отцом.