Сборник - Трава была зеленее, или Писатели о своем детстве

– Ну, а второй… – Верка грустно вздохнула, – пьяница. А мне хватит на мою жизнь одного!

Я кивнула, но спросить не решилась.

– Мама в порядке, – докладывала Верка. – Живет там же, с мужем все хорошо. Сын у них получился прекрасный! Я, разумеется, наезжаю – не часто, но раз месяца в три.

И Верка почему-то вздохнула.

– Папаша мой жив, – она отвела глаза, – совсем, правда, спился… Я столько билась… Ты даже представить не можешь! Лечила, пугала, из дома выгоняла. Все бесполезно.

– А где он? – осторожно спросила я.

– У меня, – вздохнула Верка. – А где же еще? Так и живем. А куда я его дену? – вдруг удивилась она. – Ну не на помойку же, правда? Жизнь он мне портит, конечно… но не о том разговор! Есть у меня человек, но! К себе привести я его не могу. Противно и стыдно. А что у тебя? – оживилась она.

Я рассказала: муж, дочь, работаю в школе – учителем.

– Да? – она удивилась. – Ты, и учитель? Странно как-то!

– Вер, – решилась я. – А почему ты его… ну, не отделила? В смысле, отца? Купила бы квартиру, ну и…

Она долго молчала:

– А что, непонятно? Я ведь… и так… виновата.

Больше мы эту тему не поднимали.

Потом Верка рассказала про детей. Дети вроде и неплохие, но… Сын – дурачок, живет с теткой на двадцать лет старше его. Ты представляешь? Воспитывает ее детей чуть младше себя! А дочь – идиотка! Верка снова вздохнула. Ну эта вообще… Нашла эфиопа и с ним уезжает! Представляешь, в Эфиопию, в Африку! А там нищета и болезни! И куда несет эту дуру? Здесь у них все! Понимаешь? Говорит, что любовь…

Верка отвела глаза и посмотрела в окно:

– Сын живет с той неплохо. Но видеть эту бабу я не хочу! И в гости к ней ходить, и принимать ее у себя! Ты меня понимаешь?

Я кивнула. Верку я понимала.

А потом осторожно поинтересовалась:

– Вер! А может… Ну, повлиять как-то? На него, на нее? В смысле, на дочь? Не разрешить, остановить, пригрозить? Правда ведь – Африка! И там сейчас неспокойно! А сын, – я задумалась, – может, познакомить его с кем-нибудь? С хорошей девочкой, например! Таких ведь кругом и повсюду!

Верка помолчала с минуту, а потом покачала головой:

– Нет, Наташка! Знаешь, что я поняла? Нельзя влиять на чужую судьбу! Нельзя вмешиваться, нельзя перекраивать ее под свои представления и собственное лекало! Каждый должен прожить так, как отпущено. Или так, как он хочет! Иначе…

Она замолчала и снова посмотрела в окно:

– А иначе… Я-то знаю, как бывает иначе! За все заплатила, – бывшая подруга перевела взгляд на меня: – Ну! Ты согласна?

Я была не очень согласна, но почему-то кивнула…

Александр Дорофеев

Гусик

Это только кажется, что ничего нет

Иных видишь сидящими, едящими или большей частью лежащими, а Гусик напоминал неугомонную птицу, вроде стрижа, который, кажется, только и делает, что носится над землей.

Ранней весной в середине шестидесятых он влек меня от Красных Ворот на Абельмановку. Точно было солнце и капель.

Путь усложнялся, поскольку Гусика притягивали все ближайшие газетные ларьки.

В тени высотки на Каланчевке напротив Лермонтова – может, того еще и не было? – он распахнул свежий номер «Огонька». На ослепительно-глянцевой странице протянулась узенькая черная колонка, некая струйка утекающей зимы – «метели летели, метели мели»…

Он быстро пробежал глазами первое свое стихотворение, напечатанное в таком большом журнале: «Конечно, могли бы побуйствовать и на целый разворот», – усмехнулся вслед скоро уставшим метелям и превратил журнал в подзорную трубу, куда, пожалуй, уже стремились другие ветры, вроде осеннего листобоя, и мерещился поблизости то ли памятник Михаилу Юрьевичу, почти ровеснику, то ли сам небесный охотник Орион, взиравший с небес на беглых недопесков.

«Должен сказать, – заметил Гусик, – что я просто радуюсь и удивляюсь тому, что научился когда-то читать и писать. Горжусь про себя этим умением, чего и тебе желаю. Ну-ка, почитай, что я задавал! Выучил, отрок?»

«Трусоват был Ваня бедный, – сообщил я, – Раз он позднею порой, весь в поту, от страха бледный, чрез кладбище шел домой»…

И когда дошел до конца, где выяснялось, что это не вурдалак на могиле, а собака, счастья сразу прибыло тем весенним днем.

Словом, к Пушкину Гусик подвел меня не с парадного, а как-то сбоку, представив сразу увлекательным, так что погодя и «мой дядя самых честных правил» не заставлял скучать.

В полуподвале на Абельмановке было полутемно, и казалось, в кухонном углу кто-то кость ворча грызет. Гусик набрал чайник, цыкнув на кран, и тот примолк.

Заманчиво пахло маслом в тюбиках и скипидаром. Картины на стене были ярче окна. На одной раскраснелся давно, видно, кипевший чайник. Другую занимала огромная крона дерева с двумя невиданными плодами.

«Портрет Анны Ахматовой. Величайшая!» – пояснил Гусик.

И с тех пор всякая настоящая поэтесса представлялась мне именно такой – мощной, как старая, дивно и обильно плодоносящая антоновка.

Составленными им колерами в баночках я рисовал на бумаге каких-то зверей, от бегемота и жирафа до козла в огороде, и Гусик выставлял оценки, низшей из которых была гуманная четверка.

Рядом с домом в Хоромном тупике, где он родился и жил тогда, находилось первое в Москве стеклянное кафе «Чудесница». Нередко мы заходили туда и поедали сосиски с кукурузой или зеленым горошком. Вкуснее ничего, кажется, не было.

«Жаль только, что сосиски без костей, – сказал как-то Гусик. – Поглодать хорошую кость, особенно рыбью, вот наслаждение!»

Он всегда почтительно относился к рыбе. А приготовление ухи из пойманных самолично вологодских горбатых окуней вкупе с поеданием оборачивалось чистым шаманством.

«На твоем месте я бы уже заготавливал сахарные косточки и читал кинологическую литературу, – продолжал на улице. – Вчера повстречал на птичьем рынке милейшего разговорчивого сеттера, который изъявил желание пойти к тебе на службу – к Александру, говорит, с превеликим удовольствием. Думаю, он прав. Ты уже созрел для собаки. Кстати, когда Пушкину исполнилось пятнадцать, его стали называть полным именем. Вот и я буду звать тебя Александром. А ты, просьба нижайшая, не кличь меня принародно Гусиком. Знаешь ли, у посторонних людей возникает слишком много вопросов – мудрено разъяснять!»

Это птичье имя выпорхнуло когда-то совсем случайно. В подмосковном саду Юра писал бревенчатый дом и плодовые деревья, а я вертелся позади, легко отыскивая различия с натурой.

«Ну, ты и гусик!» – обернулся он в конце концов.

«Сам гусик!» – откликнулся я. «Очень может быть!» – рассеянно кивнул он. С тех пор имя и прилипло к нему – лет на пять.

О, счастливые годы! С Гусиком я ощущал себя приголубленным щенком и готов был бежать за ним куда угодно, внимающий каждому слову и незаметно для себя дрессируемый.

Я был вполне пустым сосудом и, кажется, дырявым. И Гусик от собственной избыточности наполнял меня всем, что под руку подворачивалось, – стихами, живописью, названиями трав, луговых цветов, созвездий и собачьих пород…

В Вологодской области, куда ездили на рыбалку, показывал, как ловчее тащить чуткого язя, убегая наперевес с удилищем от берега. Учил разбираться в грибах, ягодах и литературе.

Он вливал в меня Олешу, Бабеля, Зощенко и Платонова, Мелвила, Джойса и Фолкнера, Юрия Казакова, Георгия Семенова и Андрея Битова. Кое-что оставалось.

Мой первый литературный опыт под названием «Рыба и луна», который он посчитал достойным, сразу пристроил в журнал «Рыбоводство и рыболовство».

А я-то ему чего мог дать? Да ничего, пожалуй, кроме преданности и дружеской любви.

Немудрено, что и в первой моей книжке сквозили Юрины интонации. Ведь он и правил своей рукой мои миниатюры, склоняя их ко все большей краткости. Но чаще охватывал какой-нибудь абзац дугой и помечал на полях – «Переписать, разыграть, ничего не потерять, но приобрести»…

«Смотри на машинописную страницу как художник, – говорил он. – Она должна быть графически изящна, архитектурна, а не забита буквами сверху донизу, как мешок картошкой. Оставляй воздух для дыхания!»

С переменой имен наступили новые времена. Иной раз Юра бывал так строг, что хотелось немедленно пожечь разруганный им рассказ или этюд. Впрочем, он же и останавливал: «Может, ошибаюсь. Кажется, есть пара точных слов, а в том уголке – проблески живописи. Отложи подальше, а потом сам разберешься»…

Вскоре после того, как я окончил школу, Юра договорился с друзьями, чтобы те взяли меня в археологическую экспедицию на черноморский остров.

«Знаешь, Саня, как раз в твоем возрасте я поехал в Геленджик зимой и жил там один и только и делал, что писал и рисовал. Привез двадцать этюдов темперой на бумаге – они мне и сейчас нравятся, – наставлял он перед поездкой. – Остров для тебя должен быть этапом. Как Таити для Гогена. Вот лозунг. Уже в поезде записывай, как представляешь остров. Рисуй и пиши постоянно, ничему не отдавая предпочтения, но ни в коем случае не простаивай! Кроме этюдов на больших листах, ты должен привезти очерк. Для себя и для меня. Очерк, который можно будет отдать в журнал «Вокруг света». Ничто на острове не должно ускользнуть от тебя: и работа археологов, и пейзаж, и то, что под ногами, в море и над головой. Ежедневная нацеленность: накапливай строчки и образы, не позволяй себе распускаться, чего-то не записать, – накачивал он меня, как резиновую лодку перед сплавом по горной реке. – Если кажется, что нечего записывать – все равно надо записывать. Хорошо запомни: это только кажется, что ничего нет! Ну, еще не пей вина, а, выпив, не купайся в море. Покрывай голову и не сгори в первые дни. Не лезь в грязные истории. Дни и деньги трать бережливо»…