А.Дж. Беттс - Зак и Мия

И тут трынькает телефон. На часах – три утра.

Я не злюсь, Мия. Не грусти. Извини, были дела.

У меня новости, еще напишу…

Мия

Поезд замедляет ход, и я шагаю к выходу, придерживаясь за поручни, когда они попадаются. Какой-то мальчик, заметив мою хромоту, смотрит на меня вопросительно.

– Нога затекла, – говорю я, и он отворачивается обратно к окну.

На станции «Шоуграундс» двери открываются навстречу приглушенной мешанине рок-песен, громкоговорителей и динамо-машин. Даже отсюда видны металлические клетки, мечущиеся и бьющиеся на месте, и крошечные лапы, описывающие истеричные дуги. Дети рядом со мной визжат и спрыгивают на платформу, родители с колясками спешат за ними следом.

Я иду за ними по переходу, ведущему к туннелю и входу на территорию. Очереди гусеницами изгибаются и упираются в турникеты. Я занимаю место в очереди. Здесь только я пришла одна, только я нервничаю больше, чем предвкушаю. Вдруг я наткнусь на кого-нибудь из школы?

Очередь продвигается вперед, и есть только одна причина, по которой я продвигаюсь вместе с ней.

Я держу ее в заднем кармане.

Привет, Мия.

Пишу тебе из Лос-Анджелеса – родины «Береговой охраны», фальшивого загара и чуваков на роликах. Папа и Эван сходят с ума от счастья.

Учеба в 12-м по второму кругу, скажу тебе, то еще испытание. К тому же, я замотался со сбором слив, потом вернулся Антон, а Бекки родила Стюарта. Потом в этот бардак втесалась тема с фондом «Загадай желание», так что я закончил подготовку к выпускным и на следующий же день сел на самолет в Америку. Маршрут – Лос-Анджелес, Нью-Йорк и Диснейленд. И все семейство полетело со мной. Вчера были на автобусной экскурсии, где показывали заборы голливудских звезд. Водитель заметил какую-то Джейн Фонду, которая выгуливала собаку. Эван клянется, что видел Шварценеггера.

У меня в телефоне нет роуминга, но скоро я пришлю еще открытку.

Надеюсь, у тебя все хорошо.

Зак.

P.S.: Можно попросить тебя об одолжении? Шебу везут на ярмарку в Перт, и Бекки очень хочет увидеть фотки. Открытие в следующее воскресенье, в 2 часа дня. Съездишь? Деньги за билет верну… или вычту из чека за кофе;-)

P.P.S.: Наша соседка Мириам идет на рекорд: ее торт выигрывает первое место на конкурсах уже десять лет подряд. Секретный ингредиент – наше масло со вкусом цитруса!

P.P.P.S.: Если что, шоколадные наборы «Фреддо» – лучшие.

Я перечитала эту открытку раз сто. Так здорово получить от него весточку с другого конца света. И я так счастлива, что он меня не забыл.

Протягиваю на входе двадцатку за билет и проталкиваюсь через турникет на ярмарку, где перемешаны запахи сена, навоза и фаст-фуда, а в воздухе висит земляная пыль от тысяч пар ног. Я была тут раньше, но не замечала, что так воняет. Впрочем, я никогда не была тут одна.

Два года назад нас было двадцать человек, мы приехали вечером в среду. Кажется, большую часть времени мы проторчали в очередях на аттракционы, но это окупалось божественными минутами полета под немыслимыми углами, в отчаянной надежде, что никого не стошнит, и что никто не наложит в штаны. Потом мы шатались по пыльным дорожкам, иногда зависая в тире или других киосках с призами. А перед закрытием мы остервенело скупали сувенирные наборы с Губкой Бобом, «Angry Birds», шоколадным лягушонком Фреддо и светящимися в темноте вещицами. В самом конце, в ожидании поезда, мы надували шары и обвешивались пластмассовыми бирюльками, ностальгируя по временам, когда в эти наборы клали по-настоящему прикольные вещи.

В начальной школе я приезжала на ярмарку с Тамарой и ее старшей сестрой. Мы вселяли друг в друга смелость сесть на американские горки и потом переживали все заново еще несколько часов, давясь смехом и шоколадными чипсами. Тамарина сестра выиграла для нее большого зеленого пса в игре на ловкость, и я была под впечатлением. Я была уверена, что никому не удается выиграть призы с самого верхнего ряда. Конечно, я хотела это все – зеленого пса, старшую сестру. Для меня у нее получилось выиграть только маленького пингвинчика, с которым я спала, пока он не лопнул по швам.

А еще раньше моим любимым аттракционом было колесо обозрения. Я садилась в кресло между бабушкой и дедушкой. Помню сладкое чувство восторга, когда кабинка первый раз отрывалась от земли и двигалась вверх, вопреки притяжению, и ярмарка превращалась в миниатюру.

– Смотри, какая красота, – говорили бабушка с дедушкой на самом верху, где наши лица обдувал прохладный ветерок. Потом мы опускались вниз, где маленькое снова становилось большим, где царили запахи фритюра и сахарной ваты, и можно было расслышать отдельные голоса из общего гула.

Когда кабинка замирала, я расстраивалась и просила прокатиться еще один круг. И старики соглашались, потому что были готовы потакать любым моим прихотям до самого момента возвращения домой, к родителям. Там меня целовали на прощание, и бабушка говорила:

– Будь умницей, Мия.

Я провожала их машину взглядом, потом слушала как вдали стихает мотор. Мама только тогда открывала мне дверь.

Раньше мне казалось, что у женщин так принято – ненавидеть своих родителей. Не пускать их на порог из-за каких-то давних обид. Поэтому когда я возненавидела маму, это не казалось чем-то особенным, и ее ответная ненависть не была удивительной. Мы разговаривали упреками. Было проще друг друга не слушать, потому что ничего, кроме оскорблений, услышать было нельзя.

Игрушечные карапузы глазеют на меня с витрины невидящим взглядом. Они точно такие же, как в детстве, тогда как бабушки с дедушкой уже нет в живых, и детство кончилось.

Я вздыхаю и вливаюсь в поток людей, не думая, куда он ведет. Так меня заносит в какие-то душные павильоны с бесплатными дегустациями и выносит с другого конца, где стоят выряженные работники «беспроигрышных лотерей», которые заманивают наивных попытать счастья. Я продолжаю идти в общем потоке и оказываюсь где-то между автодромом и тоннелем ужасов.

Мне даже нравится эта суета; нравится, что Королевская ярмарка остается неизменной годами – люди мельтешат туда-сюда, тратят деньги на двухминутное «вау», жрут вредную еду, ведутся на все громкое и красочное, как дети, как будто в мире нет рака и других страшных вещей. Из тысячи сегодняшних посетителей рак найдут у каждого второго. Каждый пятый от него умрет. У многих, наверное, болеет или умер кто-то из родных. И все равно они бьются бамперами на автодроме и ржут над отражениями в кривых зеркалах.

И тут я вижу его.

Райс стоит у ряда кривых зеркал и корчит рожи. Рядом – симпатичная девушка с лиловой обезьянкой на плечах. И это зрелище меня парализует. Я много недель о нем не вспоминала. Кажется, меня сейчас стошнит.

Они хохочут и кривляются. На Райсе новая кепка. Девушка, вроде, из нашей школы, учится классом младше.

Потом он уводит ее, продолжая дурачиться по пути, чтобы она смеялась, и она смеется. Я завороженно иду за ними следом и наблюдаю издалека, как он невзначай запускает ей руку в задний карман шортиков. Он так же делал со мной. Потом они останавливаются у киоска и покупают билеты на гигантскую надувную горку. Это при том, что он боится высоты.

Пока они стоят в очереди, я наблюдаю, как он чуть наклоняет голову, когда она говорит. Беспроигрышный ход: сразу кажется, что ему жутко интересно и ты для него весь мир. Она хихикает и теребит кулон на шее: полсердечка на цепочке. Когда он наклоняется, чтобы ее поцеловать, я отворачиваюсь.

Нельзя любить вполсердца, Райс. Она потом это поймет, когда вырастет из этих шортиков, из этой обезьянки, и вместе с ними – из тебя.

Я иду дальше. Клоуны в огромных париках машут мне руками. Не надо плакать, как бы говорят они. И я не плачу.

Не из-за клоунов, а потому что у меня в кармане лежит открытка Зака.

В павильоне с альпаками – сотни клеток, поэтому я не сразу нахожу Шебу. Она смотрит на меня огромными глазами, как бы говоря: «А, это ты. Ну, чего уставилась, вытаскивай меня отсюда».

Она ведет себя хуже всех: уворачивается, когда судьи заглядывают ей в зубы и оценивают шерсть. Она не любит, когда ее трогает кто-нибудь, кроме Бекки. Затаив дыхание, я вместе с разношерстной публикой наблюдаю, как немолодой судья ходит вокруг нее, нагибается, приседает и осматривает. И очень вовремя уворачивается от шебиного взбрыка. Зрители цокают языками.

Я фотографирую на телефон, как Шебу провожают назад в клетку, без награды.

Я и не знала, что столько ферм разводит альпак, и что существует так много пород овец: полл-дорсеты, белые саффолки, обычные саффолки и белые дорперы. Фермеры в джинсовых и фланелевых рубашках обсуждают цены на продажу. Некоторые из молодых напоминают Зака: так же опираются о забор, будто он поставлен не для ограды, а для помощи в размышлениях.