Тот Город (СИ) - Кромер Ольга

2

– Представляете, каково будет вашему мужу, когда он пройдёт и лагерь, и ссылку, вернётся домой и обнаружит, что жена повесилась, – сказала Шафир.

Ося молчала.

– Они не дадут вам умереть. Вы – их собственность, только они могут вашей жизнью распоряжаться, – добавила Раиса Михайловна.

Ося молчала. Молчала не из принципа, а от осознанной безнадёжности. После трёх дней в лазарете она пребывала в состоянии такого глубокого отвращения к самой себе, что даже говорить было стыдно. Повеситься не удалось, и проклятый организм, вместо того чтобы умереть, с наслаждением смаковал каждый кусочек белой лазаретной булки, каждую ложку бульона.

Шафир тоже замолчала, заходила взад-вперёд по камере. Ося сидела, сгорбившись, на табуретке, тупо смотрела в пол.

– Послушайте, – снова заговорила Шафир, – я знаю, вы презираете себя сейчас, и жить вам не хочется. Это пройдёт, довольно быстро. Либо вам помогут расстаться с жизнью, либо вы справитесь.

Ося молчала. Слова пролетали рядом, совсем близко, но не задевали её, не ощущались, как дождевые капли на другой стороне стекла. Шафир вздохнула, топнула ногой в раздражении. Ося почувствовала лёгкий укол любопытства, ни разу за три месяца их совместного сидения Раиса Михайловна не теряла самообладания. Шафир подошла к Осе совсем близко, наклонилась над табуреткой, Ося упорно смотрела в пол.

– Мне казалось, что вы из более крепкой материи сделаны, – грустно сказала Раиса Михайловна. – Не хотелось бы мне так с вами расставаться.

Ося подняла глаза.

– Моё дело идёт к концу. Меня расстреляют, это ясно как божий день. Они готовят новый правотроцкистский процесс, и им даже не нужны мои признания, достаточно моей биографии. Меня могут забрать в любой момент, и я хочу попрощаться с вами спокойно, без суеты. Можете вы меня выслушать?

– Могу, – глухо ответила Ося. Своя жизнь ушла, но рядом металась и страдала другая жизнь, и требовала понимания, и нельзя было отказать.

– Спасибо, – поблагодарила Шафир. – Я многословна, вы это наверняка заметили, но постараюсь покороче. Сначала о вас. Я рада, что судьба свела нас. Лучше бы, конечно, при других обстоятельствах, но тем не менее. Мне было интересно с вами общаться. Вам ещё многое предстоит вытерпеть и многому научиться, но вы – правильной закваски. Вы выживете. Я в этом уверена. Я даже скажу вам, для чего – чтобы потом, годы спустя, когда это безумие закончится и начнёт забываться, вы и такие, как вы, не позволили это забыть. Забытое повторяется. Это не должно повториться.

Она закурила, затянулась глубоко, откашлялась, сказала, не глядя на Осю:

– Теперь о себе. Вы напомнили мне мою девочку. Она умерла от тифа, я не смогла уберечь её. Мы обе заразились, но я выжила… Ей было восемь лет. Её тоже звали Олей. Сейчас ей было бы двадцать четыре, и я часто думаю, какой бы она стала. Эти три месяца, это почти как если бы…

Она отошла к окну, постояла там немного, вытянув шею, чтобы разглядеть кусочек тёмного сумеречного неба, потом развернулась и спросила:

– Вы «Монте-Кристо» читали? Дюма произведение?

Ося кивнула, глянула на неё подозрительно, не заговаривается ли. Шафир улыбалась, но глаза были нехорошие, неспокойные.

– Отбой! – закричал за дверью надзиратель.

Они разошлись по койкам, но обе не спали, и каждая знала, что другая не спит.

– У меня, как у того аббата, есть своя пещера, – медленно и чётко сказала в темноте Шафир. – И я завещаю её вам.

Надзиратель стукнул заслонкой, зажёг свет. Ося быстро глянула на соседнюю койку: Раиса Михайловна лежала, как положено, на спине, руки поверх одеяла, улыбалась, смотрела на Осю блестящими глазами. Надзиратель выключил свет, Шафир выждала, пока он отойдёт подальше, и велела:

– Дослушайте до конца, прежде чем решите, что я съехала с глузду. История длинная, но тут детали важны, слушайте внимательно. В тридцать первом году сослали меня в Ижминский район, в село Озябь. Нас там одиннадцать человек было, эсеров, я вам рассказывала. Делать там нечего, скука смертная, но мы коммуной жили, лекции друг другу читали, спорили много, гуляли. ГПУ в селе не было, отмечаться мы в Ижму ездили, а местная власть нами не интересовалась, она тогда народ в колхозы загоняла. Так что прогулки мы себе длинные позволяли, даже с ночёвкой иногда.

Был среди нас профессор-историк. Рассказывал, что где-то в этих краях ещё Иван III серебро добывал, а потом в рудниках этих старообрядцы прятались в петровские времена. И решили мы найти этот царский рудник. Просто так, чтобы занять себя чем-то. Два года искали. А когда нашли, когда посмотрели на него, это уже в тридцать третьем было, родилась у нас мысль уйти всей коммуной в тайгу, пережить это безумие. Ну сколько, думаем, оно может тянуться, три года, пять лет?

Словом, решили мы потихоньку этот рудник обустраивать. Но как, ежели до него неделя ходу? Думали, думали и придумали: посылать туда по два человека, а остальные их покрывают, создают видимость, будто они в селе, на месте. Мужчин у нас было семь, из них работоспособных четверо, вот они парами по очереди там два года и горбатились.

К тридцать пятому году обустроили мы одну большую пещеру, расширили, разровняли, досками обшили, нары сколотили, секретный вход сделали. Снесли туда продуктов, сколько смогли накопить, и решили больше не ждать, уходить, потому что, как вы помните, вылез тогда в НКВД товарищ Ягода, и очень он нам не понравился. Не успели. Летом тридцать пятого начали нас хватать, и четверых этих мужчин забрали в первую очередь. А пока мы спорили да решали, что делать да как быть, подобрали и всех остальных.

Она встала, подошла к раковине, налила воды в кружку, жадно отхлебнула. Ося молчала, пыталась осмыслить услышанное.

– Рассказываю я вам это по двум причинам, – сказала Шафир, прикончив кружку и наливая ещё одну. – Первое. В пещере этой спрятан наш партийный архив. Не весь, конечно, то немногое, что удалось сохранить. Архив и мемуары. Если вам повезёт, если доживёте до лучших времён – заберите его. Если возможно будет – опубликуйте, если нет – сохраните до тех пор, когда будет возможно. Народ должен знать правду. И второе. Если вдруг судьба лагерная занесёт вас в те края, кто знает, авось пригодится. Скорее всего, и не занесёт, и не пригодится, но это единственное сокровище, которое я могу вам подарить.

Она допила кружку, вернулась на койку, выждала, пока пройдёт очередной обход, и приказала:

– Теперь слушайте внимательно, вы должны запомнить дословно. Если идти по главной улице Озяби в северную сторону, в самом конце справа будет церковь, за церковью начинается просёлочная дорога…

Говорила она минут десять, потом заставила Осю повторить. Ося решила не спорить, попыталась. Ни с первой, ни со второй попытки ничего не получилось, но Шафир сказала, что это нормально, что сама она учила два дня. Натаскивала её Раиса Михайловна полночи, и заснули обе только под утро, когда Шафир убедилась, что Ося повторяет за ней почти дословно. Утром, перед тем как встать с кровати, она заставила Осю повторить ещё раз, велела повторять каждый день перед сном, как молитву, и вздохнула с облегчением:

– Вот теперь совсем не страшно.

Забрали её через три дня. Ночью пришёл конвойный, приказал:

– Кто тут на «Ш» – на выход с вещами.

Раиса Михайловна встала, подошла к Осиной койке, легко, едва касаясь, погладила Осю по голове и ушла. Все свои вещи она заранее оставила Осе, сказала:

– Уж поверьте чутью старой сиделицы, мне больше ничего не понадобится, а вам пригодится.

С собой она взяла только смену белья, пояснив, что умирать всё-таки хочется в чистом. Больше Ося никогда её не видела.

Через день Осе подселили новую соседку по фамилии Заржецкая. Соседка сутки напролёт то плакала, то молилась и разговаривать с Осей не желала. Ещё через день два солдата втащили в камеру деревянный, грубо сколоченный топчан, запихнули его с трудом между стеной и столиком, а вечером привели третью обитательницу – серьёзную женщину лет сорока в строгом деловом костюме.