Кирил Бонфильоли - ГАМБИТ МАККАБРЕЯ

— Будьте добры, продолжайте, — бормотнул я. Руки мои снова липли от пота.

— Во-первых, ваша супруга крайне к вам распорожена, но в подобных обстоятерьствах ей придется крассифицировать вас как «небезопасного» и передать своим рюдям дря устранения, Фиона, собачница из Корреджа, вас похоронит. Вероятно, супруге вашей достанет врияния, чтобы удостовериться, что вы мертвы до похорон; впрочем, не знаю.

Я не содрогнулся — я никогда не показываю иностранцам, как содрогаюсь, — но он, должно быть, заметил, как на лбу у меня выступают капли пота размером с шарики для пинг-понга.

— Дарее. Как торько передадите информацию некому американскому порковнику, вы станете избыточны, а он сможет порадовать множество своих начарьников — которые никогда не одобряри его стремрения оставить вас в живых — «устранением с сугубой предвзятостью», как он выразится. Естественно, вначаре вас допросят, а это очень борьно.

— Вполне, — крякнул я. Не стыдно признаваться вам, что я не выношу, когда мне делают больно.

— И наконец, в таком сручае вы станете врагом — в третьем крассе — дря моей собственной организации.

— Всего лишь в третьем классе? — спросил я с тем негодованием, которое наверняка применила Королева Виктория, получая абиссинский Орден непорочности Второго класса. — Что это означает?

— Это означает, что убивать мы вас не станем.

— О, хорошо.

У него на лице дернулся мускул — так, словно передо мной сидел офицер британской кавалерии, мучительно старающийся постичь, не пошутил ли кто-нибудь в его присутствии, и если да, то не подобает ли в ответ на это улыбнуться.

— Нет, — продолжал он, начисто отказавшись от намерений улыбнуться. — Мы не станем вас убивать. Мы не убиваем врагов третьего красса. Но уже спустя совсем немного времени вы начнете просить нас — крайне вежриво — о смерти. А мы не будем скронны присрушиваться к вашим морьбам. Еще через два-три дня — это будет зависеть от крепости вашего организма и выдержки — ну, предпорожим, два — мы выпустим вас в удобной бризости от жерезнодорожного моста. С берой тростью — ибо зрение вы уже, разумеется, утратите — прикреенной к тому, что останется от вашей руки, и десятидорраровой купюрой в зубах. Прошу прощения, да — деснах, поскорьку зубов у вас уже не будет, безусровно.

— Безусровно, — браво поддакнул я.

— Десять дорраров будут вам предоставрены, чтобы вы предрожири их какому-нибудь неимущему прохожему, дабы он помог вам добраться до удобной части жерезнодорожного моста. Торько об этом вы и будете мечтать, вы понимаете?

Я весь подобрался, вспомнив, что я, в конце концов, отчасти британец. А мы, британцы, не ежимся перед лицом язычников, и нас не смущают иностранные угрозы. (Ну ладно, ладно — Суэц был особым случаем, не так ли?)

— Мистер Ри, — произнес я хрустко, насколько дозволяли мне произносимые слова, — прошу вас, растолкуйте мне кое-что. Правда ли, что лица, э, китайского вероисповедания считают, что у них образовался запор, если не достигают по меньшей мере двух движений кишечника в будний день? Я где-то об этом прочел, и мне крайне любопытно узнать, так ли это на самом деле.

Мой хозяин раздумывал над моей просьбой не менее полуминуты, выглядя при этом в таком замешательстве, кое позволяла его непроницаемость.

— Да, — произнес он после означенной полуминуты. — Да, это правда. Но я не впорне понимаю, зачем вам понадобирось этим интересоваться. Неужери у нас нет вопросов почти равной значимости дря…

— Я спрашиваю, — отвечал я, не забывая о хрусткости британской речи, — поскольку опасаюсь за ваше здоровье. Мне представляется, что в последние несколько минут из ваших уст извергается изрядное количество избыточных, э, отходов. Похоже, ваш пищеварительный тракт полностью дезориентирован. Говоря короче, если вы меня простите, я начинаю полагать вашу лекцию занудной.

— А, — изрек он.

— С другой стороны, — продолжал я, — ваши замечания приняты к сведению. Вообще-то уже примерно десять минут я пребываю в полном согласии с вами. И если теперь вы изложите мне — своими словами — ту порцию истины, кою ваши хозяева уполномочили вас изложить, можете быть уверены: я не заикнусь об этом ни единой живой душе. Во-первых, я человек слова; Во-вторых, я не храбрец.

— А, — снова повторил он. — Но, мистер Маккабрей, наше досье на вас, доржно быть, неточно, ибо в нем утверждается, что вы способны ргать, как проститутка, а по временам поддаетесь впорне абсурдной храбрости. Однако еще в нем говорится, что вы брагоразумны, а это достоинство часто путают с трусостью.

Я бросил взгляд на часы и подавил породистый зевок.

— Мистер Ри, — сказал я. — Вы меня напугали, как и намеревались. Это было совершенно необязательно, поскольку я и так напуган. Ваше досье в одном отношении право: я благоразумен. Теперь расскажите мне чуточку правды. Мы оба знаем, что вы можете меня убить позднее и убьете, если решите, что это нужно, — и если я не ухитрюсь убить вас первым, что в мои планы в данный момент не входит. А тем временем — вы позволите мне угоститься еще капелькой этого восхитительного солодового виски? И достаточным количеством правдоподобных фактов, чтобы убедить меня расстаться с зубным порошком, э?

Как я был храбр — а как иначе? Мистер Ри передал мне лепесток «клинекса». Я промокнул пот со лба. Он приступил к изложению.

— Ваша жена — Иоанна Маккабрей, — сообщил он мне. Что ж, это я уже знал, разумеется, но не собирался вестись на прямолинейные ситуации — я даже не кивнул. — Она — гравный финансист — простите, финансистов — Общества преобрадания женщин; к тому же — заместитерь гравы оного.

— Вы имеете в виду — освобождения женщин, не так ли? — осведомился я сконфуженно, как обычно уточняют у иностранцев, склонных путать значения слов.

— Нет, мистер Маккабрей. Освобождение женщин — групость, которую пустири в правание, чтобы измерить температуру воды и замаскировать подринное движение. Быро познаватерьно выяснить, скорько групеньких женщин готово, скажем так, сбросить рифчики, чтобы досадить своим грудям.

Это он пошутил. Я улыбнулся, не показывая зубов.

— Вполне согласен, — сказал я. — То есть, если бы господь не хотел, чтобы мы носили бандажи, он не стал бы наделять нас грыжами, не так ли?

Мой хозяин не улыбнулся.

— Общество преобрадания женщин — это крайне серьезно. Вероятно, это самая богатая частная организация в мире — гораздо богаче Парестинского народного фронта, с которым она, так уж вышро, водит дружбу.

Я намеревался сказать нечто отважное о том, как мало мне дела до богатства и убойной силы Народного фронта освобождения Палестины, но тут вспомнил, что лет сорок назад пообещал престарелой тетушке никогда больше не лгать. (Произнесено это было в обмен на коробку отборного «макинтошевского» ассорти «Улица качества». Ирисок тех давно уж нет — да и в нынешнем своем среднем возрасте я едва ли счел бы их аппетитными, — но слово Маккабрея, даже данное тетушке, отнюдь не шуточка.) Посему я придержал язык.

— Они намерены, — продолжал мистер Ли, — взять на себя контрорь над всем миром.

Я оделил его взглядом — хорошенько отрепетированным перед зеркалом, — взглядом, коим оделяю игроков в покер, которые ставят на четвертую карту. Впечатления мой взгляд не произвел.

— Да и как они могут не победить? — вопросил мой хозяин. — Во-первых, устрашающая американская домохозяйка средних рет контрорирует практически три пятых брагосостояния богатейшей страны света. Во-вторых, женщины «за занавесом паранджи» — в гаремах мусурьманского мира — контрорируют такое богатство, которое не под сиру исчисрить даже Цюриху. В-третьих, интерректуарки Израиря и Индии держат свои поритические миры соответственно, как бы ручше выразиться, за яйца. В-четвертых, женщин подхрестывает бессмысренный ужас компрекса кастрации — того же осознания непорноценности, что превращает срабаков-мужчин в тиранов. Арександр Македонский быр некомпетентен с женщинами; предводитерь гуннов Аттира умер, пытаясь добиться эрекции; Напореон обрадар до нерепости мареньким пенисом (36 мирриметров — его нескорько реет назад продари на Сотби); ну а у Адорьфа Гитрера, как широко известно, имерось торько одно яичко.

Я неловко поерзал в кресле: он нес такую околесицу, где порой бывает больше смысла, нежели в самом смысле. К тому же в уме я рьяно пытался перевести мирриметры в дюймы — или футы?

— В-пятых, — сказал он, растопыривая свои изумительно тончающие к кончикам пальцы на столе, — кто им будет противостоять? Есть ри на свете хоть одна страна — за искрючением разве что Китая, — которая не прогнира бы сверху донизу? Вы способны назвать хоть одного действующего поритика, который быр бы сирьным государственным мужем?

То не был риторический вопрос — мой хозяин помолчал, предоставив мне время для размышлений. Я этим временем воспользовался.