Джулиан Барнс - Метроланд

— Mariage d'inclination?[133]

— Вот его я пропустил.

— А я нет. — И я бросил трубку.

А потом я вспоминаю одно хмурое утро, шесть лет назад. Время 11.30. Я стою на тротуаре около Кенсингтонского отдела регистрации браков. Живот сводит неясной болью, в пояснице резко покалывает. Марион стоит рядом. Мы очень стараемся, чтобы наши улыбки выглядели благовидно и искренне, и при этом встревоженно озираемся: не принес ли кто-нибудь конфетти вопреки нашим, настоятельным просьбам этого не делать. Приятели, вооруженные фотоаппаратами, пытаются рассмешить нас и заставить принять какую-нибудь нарочито нелепую позу. Марион изобразила беременную в состоянии тяжкого токсикоза: она наклонилась вперед и сделала вид, что ее тошнит. Кто-то (по-моему, Дейв) притащил антикварный дробовик, и мы приставали к прохожим подходящего возраста, чтобы они попозировали, целясь в меня. Проблема в том, что никто из солидных, респектабельного вида мужчин, которые могли бы сойти за отца Марион, категорически не соглашался на такое кощунство. В конце концов подошел какой-то бродяга относительно приличного вида с магазинной тележкой, в которой лежал весь его немногочисленный скарб, и мы уговорили его встать спиной к камере и прицелиться в меня. Потом нам пришлось чуть ли не силой отнимать у него дробовик: он, по всей видимости, решил, что это — его плата за беспокойство.

Когда мы вернулись в квартиру Марион, чтобы переодеться для свадебного банкета (мы договорились с родителями, что устроим «надлежащий» свадебный банкет, если нам разрешат провести церемонию так, как мы сами того хотим), я обнаружил источник боли в спине: когда я надевал свою новенькую рубашку, я не заметил, что в ней осталась булавка от упаковки. Что же касается боли в желудке, от которой меня крутило все утро, то это, наверное, был страх. Во всяком случае, так я подумал, глядя на нежное, строгое, очень красивое, счастливое и сияющее лицо Марион.

Первую настоящую работу нашла мне Марион. Я тогда подрабатывал учителем на подменах в Уондзуорте: двадцать пять фунтов стерлингов в неделю за сомнительное удовольствие как минимум раз в неделю накачивать шины велосипеда, которые тебе протыкают разные ребятишки из разных школ, и отвечать на вопросы пятнадцатилетних оболтусов о своей сексуальной ориентации. И даже горячее одобрение Тони (он считал, что человек должен ненавидеть свою работу; называл это «социальной закваской») не спасало меня от раздражительной скуки. К счастью, Марион не мешала мне тихо страдать, пока я лежал, уныло разглядывая пятна сырости на потолке сквозь вуаль ее волос.

Как-то раз она показала мне объявление из раздела «Работа». «Рекламному агентству „Эварт и Портер“ требуется квалифицированный писатель для создания рекламных текстов. 1650 фунтов стерлингов в год; возможна прибавка к зарплате каждые полгода. Энергичный, обаятельный…» — и все обычные банальности.

— Не совсем то, чего мне бы хотелось.

— А «то» вообще существует?

К моему несказанному удивлению, меня взяли. Но еще больше я удивился, когда обнаружил, что работа мне нравится. Пренебрежительные насмешки Тони были нейтрализованы одобрением Марион; тем более что эта работа совсем не казалась работой. Это почти все равно как если бы тебе платили деньги за то, что ты играешь в какую-нибудь игру или разгадываешь кроссворд; а во время больших кампаний меня вообще брал азарт. Я помню, как мы проталкивали на рынок новый маргарин для выпечки под романтическим названием «Воодушевление», и, разумеется, ужасно веселились по этому поводу.[134] Нам надо было побить рекламный лозунг конкурирующей маргариновой марки. «Легкий и трепетный, словно „Перышко“» — дали нам образец мнемотехнического лозунга. После долгих и тяжких раздумий мы выдали: «На кухню — с „Воодушевлением“ (симпатичная домохозяйка в сексуальном халатике за плитой с пышными плюшками), „Воодушевление“ — готовим с душой» (румяный повар с дебильно-вдохновенной улыбкой вынимает из печи противень с пышными плюшками) и в качестве специального предложения — «Оценит даже утка „Воодушевление“ для желудка» (довольный сытый утенок мультяшного вида возлежит на подносе с пышными плюшками). Это было нелепо, но очень славно. Тем более что работа в рекламном агентстве была в чем-то даже почетной. Мне говорили, что некоторые писатели и поэты работали в этой сфере; правда, вот так вот с ходу я не мог припомнить ни одной фамилии. Но я точно знаю, что Элиот работал в банке.

Три года спустя — с помощью Дейва — я перешел в издательство «Харлоу Тыосон». Они только недавно открылись, но их броские, ярко оформленные справочники уже можно было найти в каждой кухне, отделанной пробковой плиткой, в каждой ванной, отделанной сосновой вагонкой, и в каждом «Рено-4», раскрашенном в яркий, кричащий цвет. Вот уже пять лет я работаю там редактором и не жалею об этом. Мне очень нравится в нашем издательстве; мы не грыземся с коллегами из-за денег и из-за служебного положения, мы общаемся с приятными, интересными людьми и выпускаем хорошие книги. Например, сейчас я работаю над альбомом по итальянскому Возрождению: репродукции картин и жизнеописания художников на основе труда Вазари. Тони — который возражает против того, что у художников есть какая-то жизнь, помимо их творчества, — уже придумал название глав: Буонарроти буянит. Леонардо лебезит. Сандро сосет. Мазаччио мажет — и так далее. С Тони никогда не обходится без «так далее».

— Чем ты там занимаешься, Крис, во время своих прогулок?

(Когда-то я бы ответил — и при этом довольно искренне, пусть и немного уклончиво: «Я мышцы подкачиваю, чтобы доставить тебе удовольствие», или что-нибудь вроде того. Но я давно отказался от вредной привычки говорить полуправду, равно как и от общения на уровне метакоммуникации:[135] заманчиво в теории, но ненадежно на практике.)

— Наверное, думаю.

— О чем? — Мне показалось, что она слегка огорчилась. Как будто понимала, что ей стоит заняться тем же, но у нее нет на это времени.

— Ну, в основном о серьезных вещах.

— ?..

— Так, о разном. О прошлом и будущем. В общем, о разном. Мирская исповедь себе самому. Я молюсь, люблю и веноминаю.

Снова — грустная, чуть встревоженная улыбка. Она подошла и поцеловала меня. Я рассудил, что ее желание поцеловать меня происходило на уровне метакоммуникации.

— Я тебя люблю, — прошептала она, дыша мне в плечо.

— Я тебя тоже люблю.

— Хорошо.

— Я даже согласен тебя любить восемь раз в неделю.

Она рассмеялась. Я где-то читал, что даже дурацкие шутки воспринимаются между супругами как хорошие шутки.

Еще один обнаруживающий список, который я для себя составил. Перечень причин, почему я женился на Марион.

Потому что я в нее влюбился.

А почему я в нее влюбился?

Потому что она была (есть) чуткая, умная, симпатичная.

Потому что она не использует любовь как способ познания мира: она не рассматривает любимого человека (тут я имею в виду себя) как инструмент для получения информации.

Потому что она не сразу легла со мной в постель, но и не томила меня слишком долго, руководствуясь какими-то идиотскими принципами. А потом, когда мы переспали, она не жалела об этом.

Потому что иной раз мне кажется, что в глубине души я ее побаиваюсь.

Потому что, когда я однажды спросил: «Ты будешь любить меня вечно, несмотря ни на что?» — она ответила: «Ты что, больной?!»

Потому что она была единственным ребенком в состоятельной, благополучной семье. Может быть, деньги и не поддерживают пламя любви, говорит Оден, — но они хорошо его разжигают.

Потому что она с пониманием относится к тому, что я составляю дурацкие списки вроде вот этого.

Потому что она любит меня.

Потому что, если фраза Моэма — о том, что трагедия жизни заключается не в том, что люди умирают, а в том, что они перестают любить, — верна, то Марион — такой человек, с которым, даже если любовь пройдет, все равно что-то останется в качестве компенсации.

Потому что я ей сказал, что люблю ее, и пойти на попятную уже нельзя. И не подумайте: никакого цинизма. Считается, что брак должен строиться на безупречной правде, и если это не так, то рано или поздно это обнаружится. Я лично в это не верю. Брак уводит вас от правды, а вовсе не приближает к ней. И здесь опять — никакого цинизма.

2. Текущие расходы

Теперь мы не так часто видимся с Тони. Мы по-прежнему скучаем друг без друга, но оба понимаем, что наши пути разошлись. После Марокко он пару лет прожил в Соединенных Штатах (от кейфа к кичу, как он сам это определил); потом вернулся в Англию, взялся за изучение философии и сделался академическим обозревателем, причем его критика была всегда очень жесткой; он опубликовал сборник стихов и две книги эссе и постепенно вдарился в народную политику. Сейчас он живет с девушкой, чье имя мы никак не можем запомнить, в самом скромном квартале Кенсингтона. В последний раз, когда мы приглашали его к себе в гости, мы сказали ему, чтобы он приходил со своей «женой». Но он сказал, что придет один.