Аристотель и Данте Погружаются в Воды Мира (ЛП) - Саэнс Бенджамин Алир

Семь

Я ЗАСНУЛ, ЧИТАЯ книгу. Ножка лежала рядом со мной, когда моя мать разбудила меня.

— Данте звонит.

— Что это за улыбка? — спросил я.

— Какая улыбка?

— Мам, просто прекрати это.

Она покачала головой и пожала плечами, как бы говоря: Что?

Я вошёл в гостиную и схватил трубку.

— Привет.

— Что делаешь?

— Заснул, пока читал книгу.

— Что за книга?

— The Sun Also Rises.

— На самом деле я так и не закончил её.

— Что?!

— Ты смеешься надо мной.

— Да. Но это такой вид подшучивания, который ты можешь делать только в том случае, если тебе кто-то нравится.

— О, так я тебе нравлюсь.

— Ты напрашиваешься.

— Ага, — я мог представить, как он улыбается. — Итак, ты не собираешься спросить меня, что я делаю?

— Я как раз к этому подходил.

— Ну, я просто тусовался со своим отцом. Он такой придурок. Он рассказывал мне обо всех знаменитых гомосексуалистах в истории.

— Что?

Да, мы оба были на взводе.

— Он пытается быть таким крутым по поводу всей этой гейской истории. Это, типа, очень мило.

— Это было бы подходящее слово, — сказал я.

— Он сказал, что я должен прочитать Оскара Уайльда.

— Кто это?

— Он был англичанином. Или ирландцем. Не знаю. Знаменитый писатель викторианской эпохи. Папа сказал, что он опередил своё время.

— И твой папа читает его?

— Конечно. Он увлекается литературой.

— Его это не беспокоит… это… ты знаешь… это…

— Я не думаю, что мысль о том, что кто-то может быть геем, беспокоит моего отца. Ему может быть немного грустно — потому что он знает, что для меня это будет не так просто. Но ему всё интересно, и он не боится идей. Идеи вас не убьют. Ему очень нравится это говорить.

Я задумался о своём собственном отце. Интересно, что он думает. Интересно, грустит ли он из-за меня. Интересно, смущен ли он.

— Мне нравится твой папа, — сказал я.

— Ты ему тоже нравишься. — На мгновение он замолчал. — Итак, ты хочешь потусоваться? С минуты на минуту занятия в школе снова начнутся.

— Ах, жизненный цикл.

— Ты ненавидишь школу, не так ли?

— Вроде того.

— Ты что, ничему не научился?

— Я не говорил, что я ничему не учусь. Просто, знаешь, я готов двигаться дальше. В коридоры, шкафчики и задницы я никогда не вписывался. А теперь, ну, я действительно не собираюсь вписываться в это. Черт!

Данте ничего не сказал на другом конце провода. И когда, наконец, он произнёс:

— Ты ненавидишь всё это, Ари? — Я слышал боль в его голосе.

— Слушай, я сейчас подойду. Будем тусоваться вместе.

Данте сидел на ступеньках своего дома. Босиком.

— Привет, — он помахал рукой. — Ты злишься?

— Почему? Потому что ты не носишь обувь? Мне всё равно.

— Никого это не волнует, кроме моей матери — ей нравится указывать мне, что делать.

— Это то, что делают матери. И почему? Потому что она любит тебя.

— Correcto. [1] Разве не так ты сказал бы это по-испански?

— Ну, вот так сказал бы это гринго.

Он закатил глаза.

— А как бы это сказал настоящий мексиканец? И не то чтобы ты им был.

— Мы уже обсуждали это раньше, не так ли?

— Мы всегда будем возвращаться к этой теме, потому что мы живём в этой теме. Гребаная ничейная земля американской идентичности.

— Ну, мы же американцы. Я имею в виду, ты совсем не похож на мексиканца.

— И ты. Но это тоже не делает тебя более мексиканцем. У нас обоих выдающиеся фамилии и имена, которые означают, что некоторые люди никогда не будут считать нас настоящими американцами.

— Ну, а кто хочет ими быть?

— Я с тобой в этом, детка, — Он вроде как улыбнулся.

— Ты пробуешь это, эту штуку с — детка?

— Я пытался вставить это в разговор, чтобы, ты знаешь, чтобы ты не заметил.

— Я заметил, — не то чтобы я закатил глаза. Просто одарил его таким взглядом, который говорил, что я закатываю глаза.

— А ты что думаешь?

— Я имею в виду, я ребёнок, — сказал я, — но — детка?

— Просто потому, что ты — детка, это не значит, что ты должен быть дерзким. — У него был такой тон, когда он был удивлен, но также и раздражён. — Итак, — детка тебе не подходит. Как я должен тебя называть?

— Как насчёт Ари?

— Как насчёт дорогой? — Я знал, что он просто шутит.

— О, черт возьми, нет.

— Как насчёт — mi amor[1]?

— Лучше, но это то, что моя мама говорит моему отцу.

— Да, то же самое с моей мамой.

— Мы действительно хотим звучать как наши матери?

— О, черт возьми, нет, — сказал Данте. Мне нравилось, что он принёс столько смеха в то, что когда-то было жизнью жалкого меланхоличного мальчика, каковым я раньше был. И я хотел поцеловать его.

— Знаешь, Ари, мы облажались.

— Да, мы облажались.

— Мы никогда не будем достаточно мексиканцами. Мы никогда не будем достаточно американцами. И мы никогда не будем достаточно честными.

— Ага, — сказал я, — и ты можешь поспорить на свою задницу, что где-то в будущем мы не будем достаточно весёлыми.

— Мы облажались.

— Да, это так, — сказал я. — Геи умирают от болезни, от которой нет лекарства. И я думаю, что это заставляет большинство людей бояться нас — бояться, что мы каким-то образом передадим им болезнь. И они обнаруживают, что нас так чертовски много. Они видят, как миллионы из нас маршируют по улицам Нью-Йорка, Сан-Франциско, Лондона, Парижа и любого другого города во всём мире. И есть очень много людей, которые не возражали бы, если бы мы все просто умерли. Это серьёзное дерьмо, Данте. И ты, и я, мы облажались. Я имею в виду. Мы. Реально. Облажались.

Данте кивнул.

— Мы действительно такие, не так ли?

Мы оба сидели там и грустили. Было слишком грустно.

Но Данте вывел нас обоих из печали, когда сказал:

— Итак, если мы облажаемся, как ты думаешь, когда-нибудь мы могли бы, типа, трахнуться?

— Есть одна мысль. Мы не можем забеременеть, — я сыграл эту реплику очень небрежно. Всё, о чём я мог думать, это каково будет заниматься с ним любовью. Но я не собирался говорить ему, что схожу с ума, черт возьми. Мы были мальчишками. И все мальчики были такими, независимо от того, были ли они геями или натуралами.

— Но если бы один из нас действительно забеременел, тогда они не только позволили бы нам пожениться — они бы заставили нас пожениться.

— Это самая умная глупость, которую ты когда-либо говорил.

И, блин, как же мне хотелось поцеловать этого парня. Я очень хотел поцеловать его.

Правильно — моя любовь

Восемь

— ПОЙДЕМ ПОСМОТРИМ ФИЛЬМ.

— Конечно, — сказал я. — Какой?

— Есть один фильм, Stand by Me. Я хочу его посмотреть. Говорят, что он хороший.

— О чём он? — спросил я.

— Кучка детей, которые отправляются на поиски мёртвого тела.

— Звучит забавно, — сказал я.

— Ты говоришь с сарказмом.

— Да.

— Это хорошо.

— Ты даже не видел его.

— Но я обещаю, тебе он понравится.

— А если нет?

— Я верну тебе твои деньги.

Была середина недели, поздний вечер, и в театре было не так много людей. Мы сидели в самом верхнем ряду, и рядом с нами никого не было. Там была молодая пара, похожая на студентов колледжа, и они целовались. Мне было интересно, каково это — иметь возможность целовать того, кто тебе нравится, в любое время, когда ты захочешь. На глазах у всех. Я бы никогда не узнал, на что это было бы похоже. Никогда.

Но было действительно приятно сидеть в тёмном кинотеатре рядом с Данте. Я улыбнулся, когда мы сели, потому что первое, что он сделал, это снял свои теннисные туфли. Мы разделили большую порцию попкорна. Иногда мы оба тянулись за ним, и наши руки соприкасались.