Потерянный альбом (СИ) - Дара Эван

…Как в тот раз, несколько лет назад, — по-моему, мне было пятнадцать — когда я приехал подкачать велосипед на заправку «Эндис Гетти»: тогда у меня был красный десятискоростной «Рейли», без щитков, с блестяще хромированными шестернями дерэйлера, и я о нем заботился (мне его подарили на прошлый день рождения); все то лето я во второй половине дня гонял вверх-вниз по холму до парка Риттер-Спрингс с его зелеными склонами и заброшенными беседками; но к середине лета педали стали туже, так что однажды после поездки в парк я проверил колеса и обнаружил, что они приспустились; соответственно, по пути домой я остановился на газовой заправке «Энди»; на ней напротив гаража есть кроваво-красный насос, и хоть на его табличке сказано «10 центов», это больше запугивание несведущих, чем настоящее требование; и, никого не трогая, я подъехал к насосу, слез с липкого сиденья велосипеда, опустил тормоз и приступил к приятному ритуалу: повернул каждое колесо велосипеда, чтобы опустить клапан, затем взял шланг; он свисал круглой петлей с бассетовской брыли поникшего металлического желоба; с немым апломбом я нашел округлый наконечник шланга, присел на колено и прижал хромированный набалдашник к переднему колесу велосипеда; колесо тут же начало распухать от закачивающихся сорока пяти фунтов давления, рама заметно приподнялась; еще раз — это приятный процесс: я осуществил рабочую сцепку, насос пыхтел и дребезжал в страсти воздушного выхлопа, как ни с того ни с сего кто-то схватил меня за руку, вздернул и рывком развернул — так резко, что я потерял контроль над шлангом, и он зазмеился, шипя, прочь по земле; секунду я думал, что Энди решил разозлиться, раз я не заплатил десять центов, но тут к моему лицу прижалась грубая мужская рука и сползла на подбородок и рот; затем мужчина задрал мне голову, обжигая кожу на шее и обрывая возглас; а затем раскрутил меня к заправке, когда я и увидел Энди, старого и тощего Энди, вылетевшего пулей из своей конторы рядом с гаражом; Энди замер как вкопанный, дико уставившись в мою сторону, и нервно заколебался; затем, с гримасой и паникой на лице, медленно поднял руки вверх…

…В другой руке у державшего меня человека был пистолет; его я заметил уголком глаза сразу перед тем, как в мой висок врезался твердый холод; прижатый к голове, пистолет казался твердым в каком-то абсолютном, костекрушительном, неоспоримом и холодном смысле, в каком-то совершенном и вечном смысле; затем мужчина дернул и поставил меня прямо между собой и Энди, у которого глаза раскрылись, как его ладони, и потом настала тишина, и потом я услышал, как пыхтит шланг, и потом были слова: Эй, и Брось, и Отпусти его; потом человек с пистолетом потянул меня задом наперед за горло и подбородок, и я увидел, что Энди паникует и потирает свою покрасневшую щеку; но потом с шоссе 44 к колонкам въехал красный универсал, и преступник задрал мою голову еще выше, прижимая затылком к своей твердой груди; Энди, весь обливавшийся потом и жамкавший губами, переводил взгляд между колонками и нами, и преступник начал выдыхать черт… черт…, и у меня на шее горела кожа, а висок непредсказуемо отделялся и снова болезненно бился о металлический ствол пистолета, и я думал, как все это удивительно интересно; как будто я оказался в фильме, и все это удивительно интересно; это о чем-то говорит; но потом из окна красного универсала высунулся водитель и окликнул Привет, Энди…, после чего Энди запаниковал еще больше и стал пятиться к конторе, не говоря ни слова; и потом универсал внезапно взревел и рванул задом наперед вокруг колонок, потом сорвался и зафыркал по шоссе 44; и, когда машина скрылась из виду, я задумался о пуле в пистолете: увидел пулю перед глазами в ошеломительно точном поперечном срезе, сильно увеличенную, но скрупулезно точную в деталях: заостренный снаряд, поблескивающий в своей облегающей шахте, исполосованный и исчерченный отраженным светом; и потом задумался о том, как пулю выпихнет в пространство, — как свинец, кусочек свинца взорвется наружу, про-зенонит и достигнет исключительной непрерывности, перед тем как ворваться прямиком в растрепываемую плоть живота; и задумался о том, каково иметь такую рану, задирать в школе низ рубашки и показывать бинты, белые мазки на пузе, когда ужасной силы Ух-х-х катапультировал меня вперед, а шею мотнуло назад, и я свалился на асфальт, и все мое лицо заплакало; а потом, после мимолетной паузы, надо мной оказался Энди — он просто парил, дробя солнечный свет и лепеча Ты в порядке? ты в порядке?..; но меня не трогал; даже не наклонился; и из своего изломанного положения на асфальте я оглянулся через плечо и увидел, как человек с пистолетом бежит к поджидающему дальше по дороге серому «седану»; потом он забрался со стороны пассажира, и машина тронулась; и потом, с волшебной быстротечностью, все кончилось; все завершилось; событие прошло и жизнь вернулась в колею; Энди даже не потрудился вызвать полицию — сказал, их такое не интересует; просто помог мне встать, встрепенул рукой перед штанами, чтобы помочь смахнуть гравий, и вернулся в контору; я, конечно, был в порядке: человек с пистолетом всего лишь меня толкнул, только и всего; руки у него были сильные, но ничего страшного не случилось, и, конечно, обошлось без всяких пуль, — конечно, в меня не стреляли…; ничего подобного; и так закончилась моя карьера заложника — кратко, неубедительно, с абсолютным отсутствием последствий: не-событие, раскрывшее весь свой потенциал, дивные новые течения к нынешней невидимости —

Я в проходе, блуждаю… блуждаю по этому темному проходу, мимо полок с по-цирковому красочными пачками хлопьев, консервированной солониной, буханками в прозрачном целлофане, блестящими «Биг Джимами», чопорными «Пепперидж-Фармами», яркими переполохами моркови и гороха… такой маленький магазин, всего лишь гастроном посреди улицы, но сколь напориста его торговля… «схвати меня», говорит здесь все, и «выбери меня», и «ты должен взять меня»… и я беру… беру… ведь теперь это мои средства к существованию…; так что я иду по проходу между баррикадами торговли и пользуюсь невидимостью… несусь волной в канавах торговли, продвигаясь, неудержимое течение, совершенно невидимое… незначительный и невидимый, я выбрасываю руку вперед и срываю что-нибудь с баррикады, хватаю коммерческую единицу… «Кларк Бар»… «Бэйби Рут»… «Дрейкс Кейк»… и сую в свой рукав, что длиной до костяшек, или в боковую прорезь толстовки… а потом выхожу, прочь из магазина… и смотрю… смотрю налево и направо, но никогда — назад… и совершенно спокоен, куда бы ни смотрел… ведь таков эффект моей невидимости… невидимости подтвержденной… ибо как можно потревожить невидимость, как может отсутствие последствий обеспокоиться… да, теперь я могу использовать свои обстоятельства… могу достичь нового мастерства… могу служить своим собственным человеческим щитом… зная, что меня нельзя поймать… что я по определению незастигаем… потому что я везде… а следовательно, нигде…

…Более того, так было и вчера вечером…; ведь вчера вечером, после почти восьми дней вне дома, восьми дней снаружи, я мог действовать с уверенностью, с полной уверенностью, что меня не поймают, что меня никогда не поймают…; и потому в десять часов снова проходил дорожные ритмы своего знакомого пригородного сектора; снова продвигался между знакомыми рядами одноквартирных жилищ, мимо известных теневых масс и заглушающих деревьев; и снова дом — мой дом — молчал; снова уличный фонарь на углу отбрасывал градиенты серости на доски и стыки дома, ночной ветер запинался о нависающие ветки; но коврик у входа по-прежнему плоско лежал на пороге, а лестница в доме — моем доме — по-прежнему вела через переходящие друг в друга полосы тени и черноты на второй этаж; и все же я огляделся…; пачка апельсинового сока, поставленная на раковину, вернулась в холодильник и стала чуть легче, а стул, который я притащил из гостиной, полностью приткнулся на свое место под кухонный стол — где в своей возобновившейся обычности стал практически невидим…; другими словами, дом был спокоен, опрятен, обычен; другими словами, ничто не нарушало бытовую гармонию; другими словами, дом — мой дом — демонстрировал достойную восхищения последовательность…