Тот Город (СИ) - Кромер Ольга

– У них это называется «конвейер», – объяснила Шафир. – Тут главное – уметь отключаться. Тело отдельно, голова отдельно.

Ося не ответила, даже на вздох не оставалось сил.

На двенадцатую ночь, после обычного предложения подумать, следователь сел, достал газету и начал читать. Ося глянула на желтовато-серый газетный лист, за которым укрылся следователь, – по листу полз таракан. Огромный чёрный таракан полз, шурша по бумажному полотну, и становился всё больше и больше с каждым мгновением. Он добрался до самой кромки, перелез на другую сторону, послышался неприятный хруст. Следователь опустил газету – вместо лица у него была жуткая чёрная длинноусая тараканья морда. Ося вскочила в ужасе, закричала отчаянно, конвоир прыгнул на неё сзади, и всё исчезло.

Очнулась Ося на полу, в луже. Человек в белом халате сидел рядом на корточках, считал ей пульс. Слева от него стоял конвойный с ведром, а справа – следователь с растерянным прыгающим лицом и коренастый человек в форме, что приходил на первый допрос. Человек рассматривал Осю с брезгливым любопытством.

– Ничего, – сказал врач, поднимаясь с колен. – Ничего страшного. Отоспится.

– В камеру! – приказал человек в форме.

Конвойный торопливо отбросил ведро, нагнулся, потянул Осю за руку. Вытащив плохо соображающую Осю из комнаты, он повёл её длинным коридором, поддерживая под локоть.

– Сколько времени? – спросила Ося, начисто забыв, что с конвойным разговаривать нельзя.

Он огляделся нервно, ничего не ответил, протащил её до конца коридора, запихнул в стенную нишу, ещё раз оглянулся, шепнул: «Второй час уж», – и снова потащил Осю по коридору. В камере Ося плашмя упала на койку. Ни звука закрываемой двери, ни вопросов Раисы Михайловны она уже не слышала – спала.

3

Два дня Осю не трогали, на третий снова вызвали на допрос, впервые днём. За столом вместо Басина сидел высокий полный круглоглазый человек в форме.

– Я ваш новый следователь, Рябинин, – сказал он, улыбаясь хищной кошачьей улыбкой, и Осе впервые сделалось по-настоящему страшно. – Басин с вами церемонился, я не буду. У меня вы заговорите. Предупреждаю сразу: я имею право применять любые методы воздействия, поэтому советую не запираться. Начнём с простого. У вас есть родственники за границей?

– Если и есть, мне они незнакомы.

– Но вы знаете, как их зовут, где они живут?

– Я ничего о них не знаю. Мне было семь лет, когда произошла революция, и мы потеряли с ними всякую связь.

Следователь встал, обошёл стол, приблизился к Осе, резко наклонился. Ося испуганно отшатнулась.

– Боитесь? – спросил он. – Правильно делаете. Хорошо, оставим пока заграницу. Назовите мне всех ваших родственников и знакомых польского происхождения.

– Мой муж – поляк. Тарновский Ян Витольдович.

– Это мы знаем. Дальше.

Ося вздохнула, собираясь с силами, сказала:

– Я никогда не интересовалась национальностью своих знакомых. Я общаюсь с людьми независимо от их происхождения.

Что-то неприятно дёрнулось у него в лице, но он сдержался, сказал делано спокойно:

– Можно догадаться по фамилии. Но если вы не хотите этого делать, тем лучше. Перечислите мне всех своих знакомых, любой национальности.

Вот и всё, подумала Ося. Вот и доигралась.

– Ну же, – поторопил следователь.

Ося молчала. Он перегнулся через стол, открыл ящик, достал что-то длинное, узкое, как плётка, развернулся и с размаха хлестнул Осю по верхней части ног. От резкой, как ожог, боли у Оси перехватило дыхание, голова поплыла. Чтобы не упасть, она ухватилась за край стола, следователь взмахнул своей плёткой ещё раз, ударил по вцепившимся в стол рукам. Ося упала, свернулась калачиком. Было так больно, что даже плакать не было сил. Следователь снова сел за стол, приказал конвойному: «Поднять!» Солдат подошёл, осторожно потянул Осю за плечо, помог ей сесть.

– Я предупреждал вас, – улыбаясь своей кошачьей улыбкой, сказал следователь. – Как видите, я не просто вас пугаю. Надеюсь, теперь вы станете посговорчивее.

Он достал из стола небольшое, с тетрадный лист, зеркало, протянул его Осе, приказал:

– Посмотрите на себя. Молодая интересная женщина, на что вы похожи. Сколько вам, двадцать семь? Выглядите на сорок, а то и пятьдесят.

Против воли Ося глянула в зеркало и ахнула. Из зеркала на неё глядела мать, ровно такой Ося помнила её после тифа – худое, осунувшееся лицо, нездоровая бледность, запавшие щёки, ввалившиеся глаза.

– Я не требую от вас никаких оговоров. Всего лишь фамилии всех ваших знакомых, – сказал следователь. – Мы их и так знаем, но хотим услышать от вас как подтверждение вашей готовности сотрудничать.

Ося опустила голову, помолчала, переживая тяжёлый, жгучий приступ ненависти.

– Согласитесь сотрудничать со следствием, – улыбаясь, предложил он, – и всё будет совсем по-другому. У вас будет удобная камера, нормальный паёк, врач. Заметьте, как честный человек, я не могу обещать вам, что вас оправдают, но сделаю всё, что в моих силах, чтобы облегчить вашу участь. И совесть ваша будет абсолютно чиста, ведь вы никого ни в чём не обвиняли.

Ося подняла голову, поглядела ему в лицо; круглые кошачьи глаза смотрели на неё с хищным любопытством. В детстве, в их петербургской квартире, так смотрел кот на мышей в мышеловке. Этого не может быть, решила Ося. Таких людей нет. Это сон, я скоро проснусь.

– Ну же, решайтесь, – поторопил следователь. – Вы молодая женщина, у вас целая жизнь впереди, вы можете начать всё с начала. Но для этого необходимо выжить, необходимо нормально питаться, нужно хорошее медицинское обслуживание.

– И пока я буду нормально питаться, вы будете допрашивать невинных людей, посаженных по моему доносу? – тихо спросила Ося.

Она не смотрела на следователя, но ясно ощущала, что он злится, что не ждал такого ответа.

– Вы совершаете ошибку, – раздражённо заметил Рябинин. – Большую ошибку. Вы даже не представляете себе, что вас ждёт.

– Убить можно только один раз, – всё так же тихо сказала Ося.

– Это верно, – с усмешкой согласился он, выходя из-за стола. – Но убивать можно быстро, а можно очень медленно и больно. Вот так.

Ося снова оказалась на полу, попыталась встать, невольно застонала от боли в икрах, полежала немного, потом села, ощупала живот, поправила платье. Следователь стоял рядом, вертел в руках свою плётку – свитый из перекрученных проводов жгут.

– Вы звери, – сказала Ося, глядя прямо в круглые, серые, холодные, с красными прожилками, видимо, от недосыпания, глаза. – А мы – люди. Люди всегда побеждают зверей. Вы не вечны.

– Наверно, – пожал он полными плечами. – Но пока мы здесь, вам лучше играть по нашим правилам.

И снова взмахнул жгутом.

До камеры конвойный тащил Осю на себе. Ей было стыдно, она пыталась идти сама, но ноги подкашивались, и он снова подхватывал её под мышки и закидывал себе за шею её безвольную руку. В камеру он её просто внёс, уложил на койку и тут же вышел, избегая встречаться с ней взглядом.

– М-да, – сказала Шафир, разглядывая Осины окровавленные руки. – Плотно они за вас взялись. Ну-ка, согните пальцы.

Ося замотала головой, Шафир взяла её руки в свои, несколько раз согнула и разогнула Осины пальцы. Ося застонала, Раиса Михайловна поморщилась сочувственно, смочила в воде тряпку, принялась протирать Осе руки, потом ноги.

Ночью Ося проснулась от страшного холода. Стучали зубы, дрожали руки, ноги, кровать, тряслась и качалась перед глазами камера, весь мир бился в жуткой лихорадочной дрожи. Хотелось пить, но дрожь не отпускала, не позволяла встать. Проснулась Шафир, напоила Осю, застучала в дверь. Надзиратель – не Тимофеев, а второй, высоченный верзила с огромными волосатыми руками, на полвершка вылезавшими из коротких рукавов – включил свет, подошёл к Осиной койке, спросил, окая:

– Малярия, что ли?

– Допрос, – зло отрезала Шафир. – Эта болезнь называется допрос.