Арон Тамаши - Абель в глухом лесу

Из-под кровати выскочила Блоха и ошалело выметнулась за дверь.

— Так, одно дело сделано, — сказал я и поспешил за собакой, поглядеть, что с ней сталось. Только вышел за порог, как на лицо мне села пышная красавица снежинка. А потом и другая, и третья — казалось, господь бог тыщу лет приберегал их где-то, и вот они вырвались на свободу и закружились, заполонили все вокруг, обрушились на Харгиту снежной лавиной.

Но я все же отправился на поиски Блохи. Нашел ее за сараем. Она лежала, прижавшись к доске, положив голову на вытянутые лапы; в снежном кружении ярким пятном проступала ее залитая кровью морда. Я опустился перед ней на колени, осмотрел.

У Блохи вся морда была изодрана когтями страшной птицы, один глаз вытек. Зная свою собаку, я все понял: она бросилась защищать кошку и тут-то подлая пернатая тварь вырвала ей глаз. Я взял Блоху на руки и понес к тому же ручью, куда водил Шурделана. Пока добрели, снег толстым слоем накрыл собаку; казалось, на руках у меня белый барашек. Я хорошенько промыл Блохе глаз, обвязал тряпицей.

Обратно она брела уже на своих ногах.

Подошли мы к дому, видим: дверь нараспашку, Шурделан как провалился. Не было на месте и кровожадной птицы — исчезла, да вместе с кошкой. Но видел все это, по правде сказать, я один, Блоха ни за что не желала приблизиться к дому. Да я и не удивился, сам не чаял поскорей выбраться на свежий воздух, хотя мне-то никто глаз не выдирал.

Я опять подался к сараю, иду озираюсь, где-то должен ведь жандарм обнаружиться! Вдруг вижу, со стороны леса пламя взметнулось. Я зашагал туда напрямик, и что же? Под большим деревом, где снег падал не так густо, оседал на раскидистых ветвях, Шурделан развел большущий костер.

— Зиму поджарить надумали? — спросил я.

— Нет, не зиму, а эту курицу-великан я непременно поджарить.

Я поглядел, куда указал Шурделан, и увидел орла, валявшегося на земле: почему-то одной ноги у него не хватало.

— Что это вы его охрометь заставили?

— Кто помер, тот уже не хромать.

— Оно так, но одну-то ногу вы ему отрубили!

— Пришлось отрубить, — согласился Шурделан, — этот дьявол мертва хватка в кошку вцепить.

— И где же отрубленная нога?

— Я ее вон туда бросить, с кошкой вместе.

Богом клянусь, такого поганого зрелища никогда мне видеть не приходилось. Как и говорил Шурделан, злобный хищник даже мертвый не выпустил кошку из когтей. Меня замутило, но все-таки я наклонился, чтобы все разглядеть, увидел чешуйки сухой, грязного цвета кожи на скрюченной орлиной ноге. Ужасные когти обхватили кошку судорожной хваткой поперек живота, четыре кошачьи лапки застыли в отчаянном порыве бежать, глаза выкатились.

Казалось, сама смерть в смертной муке выплюнула этот трупик, спрятала его среди опавшей листвы.

Я тоже сплюнул вместо прощанья — чур меня, чур! Потом оглянулся на Шурделана: он-то чем занят?

— Ну, что с собака? Отчего она под кровать скулила? — спросил Шурделан, когда я вернулся к нему.

— Оттого что орел ее правого глаза лишил!

— Видать, не остереглась, уйти к нему близко.

— Это верно. Блоха за кошку вступилась, они друзья были.

Шурделан махнул рукой — хватит, мол, байки сказывать, уж я-то навидался в жизни достаточно.

— Кто собакой родись, тому не след кошка из беды вызволять.

— Это ж почему?

— А потому, — отвечал жандарм, — что сроду не бывало еще такого, что кошка собаке хоть в чем подсобить.

Н-да, как будто и дело сказал Шурделан: я вот тоже не слыхивал, чтобы кошка бросилась собаку из беды выручать. Хотя бегать умеет не хуже, это я видел не раз. Э, думаю, как бы и мне кошкина слава не досталась! И говорю Шурделану:

— Чем вам помочь?

— Многим-то не поможешь, — сказал Шурделан.

— Ну хоть немногим… чем?

— А вот отхвати ему и вторая нога!

Обрадовался я; это был первый приказ Шурделана, который доставил мне удовольствие: уж теперь-то я хоть немного отплачу злодею за мою собаку!.. Я щелкнул складным ножом и свистнул, призывая Блоху.

— Сейчас-то зачем собака зовешь? — спросил Шурделан.

— Чтобы видела: есть и на земле справедливость!

— Очень ей это нужно!

— ?

— Вот зажарим орел, отрежем и ей кусочек: это есть нужно.

Слова его и на этот раз показались мне дельными, однако от своего замысла я отказываться не стал. Собрался было свистнуть опять, но тут увидел Блоху; только шла она ко мне неохотно, низко понурив голову.

Шурделан бросил хлопотать у костра, выжидательно уставился на собаку… Я стоял возле орла. Блоха плелась прямо ко мне. Но, увидев распластанную на земле птицу, она заворчала, попятилась. Отступила к большому дереву и, прижавшись к стволу, оглянулась. Я подошел к ней, погладил; Блоха тотчас легла, уронила многострадальную свою голову на передние лапы.

— Оставайся здесь, Блошка моя, — сказал я, вернулся к орлу, отхватил ему и вторую лапищу, показал Блохе и произнес торжественно: — Видишь?! И так будет с каждым, кто посягнет на глаз твой!

Блоха ничего не ответила, но из ее единственного глаза выкатилась слеза; как будто собачка моя хотела сказать, что с куда большей радостью увидела бы две орлиных ноги на законном их месте, но двумя глазами, чем у меня в руках — да одним только глазом.

Я так опечалился, что и сам не удержался от слез.

— Устроить тут великое рыданье с собака своя! Ишь что делать! — прикрикнул Шурделан.

— А что делать-то? — спросил я.

— Тащи сюда орел!

Я не знал, зачем Шурделану орел, однако приказ исполнил. Но вскоре все разъяснилось, потому как он в один миг разделил костер на две части, выхватил у меня из рук громадную птицу и посадил ее посреди одной половины костра.

— Что это вы затеяли? — спросил я, опомнясь от удивления.

Шурделан важно ответил:

— Первый костер его раздевать, а второй — изжарить!

Раздевание сразу и началось, перья вмиг загорелись. Словом, осмолили крылатого разбойника, как кабана. И поделом ему, злодею! Всю мою жизнь, поганец, перевернул…

Видел я, как Шурделан усердствует, он мне даже понравился, да только, пожалуй что, прежде времени; подхватил он с земли толстый сук, выкатил им осмоленное чудище из костра, оглядел и приказал мне его ощипать — чтоб никакого сорняка, говорит, не осталось! Что правда, то правда, прополоть его требовалось, потому как черные огарки крепких перьев все остались в коже, некоторые еще раскаленно светились, будто головешки, вроде то и не орел был, а сказочный еж с иголками-искрами.

— Чтоб живо все остье выдрать! — понукнул меня Шурделан.

Делать было нечего, я опустился возле орла на колени и принялся за работу. Для начала выбрал шип подлиннее, ухватился крепко да тут же и пальцы в рот: крепко обжегся. Однако господь никогда не оставляет человека в тяжкую минуту, вот и мне послал он в помощь благую мысль. Я вскочил на ноги и опрометью бросился к дому.

— Эй ты, спятить? Куда?! — закричал мне вслед жандарм.

— Сейчас! — крикнул я на бегу. — Одна нога здесь, другая там!

И верно, меня словно ветром сдуло, да сразу же и назад принесло, только не с пустыми руками, с кусачками.

Шурделан и моргнуть не успел, а уж я опять возле орла на коленях стою, корни перьев вытаскиваю; он, конечно, сразу простил меня и даже захохотал.

— Ты погляди, словно гвозди вытаскивает! — гаркнул он и захохотал еще громче.

Полчаса не прошло, а я уж и управился, да чисто так прополол, что, окажись на месте Шурделана какая-нибудь повариха, непременно мне розочку подарила бы.

Когда «прополка» благополучно закончилась, Шурделан вспорол орлу живот, выбросил требуху, накромсал мясо кусками и поделил его на две части, себе и мне. Поделил так: мне от щедрот ногу отдал, епископский кус для Блохи отложил, а остальное, сказал, себе заберет. Я-то и не печалился: ножищей, что мне досталась, я бы всех моих врагов перебил.

— Теперь будем жарить! — объявил Шурделан.

Мы вырубили с ним по ветке, обстругали, насадили обе орлиные ляжки и стали их крутить над костром.

— Ну как, из вашей-то жир хорошо вытапливается? — спросил я.

— Хоть бы капелька выступила! — проворчал Шурделан.

— Видать, его следовало начинить сперва, как гуся.

— Орла-то?

— Ну да.

— Уж не кукурузой ли?

— Не кукурузой, кошкою.

Шурделан опять погоготал вволю, потом похвалился:

— Я-то его начинил, два пуля всадил!

— А он так перепугался, что на вертел сам наскочил.

— Наскочил, наскочил, а потом и в животы к нам заскочит.

Такими шуточками подсаливали мы орлиные ножищи, пока они обжаривались на вертеле. Наконец Шурделан предложил: довольно, мол, жарить, пора и за еду приниматься. Я сбегал в дом, принес хлеба. Сели мы друг против друга, раскрыли свои ножи. Я сделал вид, будто режу мясо, а сам искоса на Шурделана поглядывал. Да только и он не спешил свой кусок починать.