Арон Тамаши - Абель в глухом лесу

Так сидел я на земле, опершись спиной о дерево, разложив на коленях сытное домашнее угощение. А когда попытался есть, тут и зубы на сторону боли душевной переметнулись, и в горло не шел кусок ни в какую; достал я складной нож, но и он туда же: резать не режет, без смыслу тыкается в соленое сало.

Коль скоро я про зубы да про нож помянул, как же тут не помянуть и Блоху. Она ведь, собачка моя, даром что всегда об одном старалась — беды мои разогнать, душу мне взвеселить, — в этот час ничего, кажись, не хотела иного, как вместе со мною поплакать. Да я и не удивлялся: была она мне единственным другом и утешением, и помыслы ее во всем совпадали с моими: иначе сказать, была б ее воля, она, как я, на секундочку не задержалась бы, со всех ног домой бы кинулась. Но я, конечно, приструнил ее, объяснил, что спешить в таком деле не следует, потому как банк не за то платит мне жалованье, чтобы я, хоть и в горе, чуть что свой пост покидал. И придется нам все отложить до утра, а утром все устроим-уладим, да на несколько дней вперед: попросим Шурделана, пусть жандарм еще и за сторожа здесь останется, тогда и отправимся навестить мою дорогую хворую матушку.

Обговорили мы все с Блохой, я опять торбу на дуло ружья повесил, ружье в дупло поставил, и подались мы назад, в сторожку. Только к двери подошли, слышим — из леса выстрел прогремел, по лесу гул прошел.

— Слышишь, что Шурделан-то умеет? — глянул я на собаку.

— Так ведь не он это, а ружье его, — ответила мне взглядом Блоха.

Тут и думать нечего было, сразу пришлось признать — ее правда: ружье свое дело сделало, выстрелило, а уж что Шурделан умеет, увидим, когда он придет — с лисою или без нее.

Прислонился я к косяку, стою жду.

Шурделан явился не скоро. Полчаса прошло, а то и больше, когда он наконец показался из лесу. Сперва я увидел только, что ружье он перекинул через шею и обеими руками сжимает, изо всех сил удерживает что-то большое. Чем ближе он подходил, тем отчетливей я видел его добычу. То, что не рыжее оно, а темно-коричневое, определил еще издали, потом угадал, что пернатое, и, наконец, разглядел два судорожно бьющих крыла.

Любопытство меня разбирало, так и хотелось навстречу кинуться. Я и думать не думал, что Блоха смотрела на это иначе, но вдруг слышу — заскулила она, а потом тоскливо завыла; и тут же яростно залаяла, хрипя и задыхаясь от гнева и страха, как будто привиделся ей ихний собачий дьявол, который вот-вот унесет ее в пекло. Да только и на этот раз, как уже часто бывало, права оказалась Блоха, а не я. И не без причины она так выла и скулила, предчувствовала, бедная, скорое несчастье.

Однако расскажу хоть в двух-трех словах о том, что несчастью предшествовало.

Значит, так: Шурделан приблизился с непонятной своей добычей и — ни тебе «здрасте!» — заорал на меня:

— Эй, дверь отворит!

Я подскочил, дверь распахнул, он протопал в комнату и швырнул на пол свою добычу. Это была огромная и ужасная птица.

— Чтоб ты сдох, проклятая! — выговорил он, тяжело дыша, словно избавился наконец от тяжкого наваждения. И впрямь: птица отвратнее этой не привидится даже во сне. Когти у нее были что грабли — впору могилу копать. А уж клюв! Она сидела посреди комнаты, чуть-чуть распустив крылья, вертя головой и сверкая глазищами, — тут кого угодно оторопь возьмет.

Наверное, это был сам король-орел, что питается мертвечиной.

— Как же удалось вам подстрелить его? — ошеломленно спросил я Шурделана.

— У меня за стрельба аксельбант была, когда я служить в солдатах, — похвастался Шурделан.

— Куда ж пуля попала?

— В ключица.

— И как поймали его?

— А так, что он кубарем на земля упал. Подбегаю, а он на меня — клювом, крыльями бьет. Но и я знатно отплясал на него прикладом ружейным, вон как он мне рука поранил!

Я глянул — и верно, у Шурделана рука была вся в крови. Даже на пол накапало. Меня так и затрясло. Я снял поскорее с него ружье, надо, говорю, руку промыть и перевязать. Но, как на грех, вода в доме была на исходе, решили идти к ближайшему ручейку. Я прихватил еще чистых тряпок для перевязки, и мы пошли. Шурделан впереди, я за ним. Дверь я плотно прикрыл, чтобы орел-стервятник не улизнул, хотя бы и пешим ходом, или чтоб родичи, услышав случаем его вопли, не подсобили ему бежать.

После этого, вроде бы все сделав как надобно, поспешили мы к ручейку. У обоих на душе отпустило, и, покуда я промывал Шурделановы раны, опять меня на шутки потянуло.

— Это ж надо чудо такое, чтобы лиса, кур наевшись, эдак переменилась! — говорю.

— Как переменилась? — спросил Шурделан.

— Да вот так: пока кур жрала, еще лисою была, а когда вы ее сострелили, она из лисы в орла обратилась.

— Ну, я не так мыслить.

— А как же?

— Так, что кур твоих эта самый погань пернатый сожрал.

— Что ж, нам-то ведь все одно лучше?

Шурделан даже глаза вытаращил, и я решил объяснить ему:

— Ну как же… ведь ежели перед вами две булочки и один каравай хлеба положат, что вы изберете?

— Можешь не сомневайся, каравай ухвачу, — честно признался Шурделан.

— Вот видите! — продолжал я. — Но булочки-то в нашем случае — это две курицы, а орел — каравай.

Шурделан так и загорелся, потому как спросил тут же:

— А что, может, мясо его все ж съедобный?

— Орла?

— Ну да, кого ж еще!

Э, думаю, а Шурделан-то парень не промах!

— Храбрый солдат, — говорю, — что угодно съесть может.

— Да ты-то слышать ли, чтобы кто-нибудь орлиный мясо ел?

— Я даже такое слышал, что лошадь съели… а уж лошадь-то поболе орла будет!

Шурделан злобно на меня прикрикнул:

— Я тебя не про лошадь спрашивать! Я спрашивать: орлов едят?

— Ел один, — сказал я.

— Кто такой?

— Был тут старик, здешний он, с Харгиты.

— И почему ел-то?

Господи, думаю, как бы половчее ему ответить?

— Он, — говорю, — не любил, чтоб мясо мягкое было. — Туповато ответил, да что поделаешь!

— Такое мясо и я не любить, — объявил Шурделан.

Тем временем мы перевязали его раны и зашагали к дому. Разговаривать, однако, не разговаривали; Шурделан помалкивал и, видно было, над чем-то ломал голову. Наконец голос у него прорезался, да только лучше бы уж и дальше молчал он!

— Орла мы зажарить, — сказал он, — но только и ты будешь есть его!

Я уже довольно знал своего незваного гостя и потому не задержался с ответом:

— Так оно и по справедливости должно быть: половина пусть достанется вам, а другая — мне.

— Моя справедливость другой.

— Какая у вас справедливость?

— А такая: ты съест самый малость, а уж я наемся от пуз.

Я сделал вид, будто слова его очень меня огорчили, и шел рядом повесивши нос. Уже и дом показался за деревьями, как вдруг мне уши словно пронзило — странный какой-то звук был, то ли плач, то ли отчаянный вой. Собака? Я сразу о Блохе подумал и со всех ног бросился к дому. Подбежал к двери, без памяти распахнул ее, про все страхи забыв. И как околдованный застыл на пороге. Земляной пол сторожки моей весь залит был кровью! Мертвая кошка лежала лапками кверху, а над ней спесиво стоял орел, вцепившись в бедное животное одной лапой и глядя мне прямо в лицо свирепым глазом убийцы.

Под кроватью, забившись куда-то в угол, горько, надсадно выла Блоха.

Истинно скажу: я весь одеревенел, ноги словно приросли к земле, а в мыслях было: сейчас либо орел убьет меня здесь же, либо я убью его. И пусть была у него сила, что в когтях, что в глазах, но и у меня ее тоже хватало; да и смелости было не занимать, а стоны Блохи ее лишь подстегивали.

Мои глаза стали как раскаленные уголья, я жег ими орла, однако не двигался с места. Но и орел шевельнуться не смел, стоял недвижимо, как завороженный. Эх, думаю, дотянуться бы сейчас до топорика и рассечь ему голову! Но все же решил подождать Шурделана.

И я ждал.

Даже услышав его шаги за спиной, не шевельнулся, предупредил только:

— Входите, да потихоньку!

— Что там есть, черт побери?

— Великий погром.

Шурделан просунул голову в дверь, огляделся и тихонько, как я наказывал, стал рядом со мной.

— Кошку прикончил!

— Да, и собаку, похоже, сильно поранил.

— Что с она?

— Покуда не знаю.

Орел по-прежнему спесиво и бесстрашно стоял над трупом кошки.

— Вскиньте ружье! — сказал я.

Шурделан, как если бы я заговорил его, приказ мой исполнил.

— Цельтесь! — опять зашипел я.

Он прицелился.

Вернее сказать, мы оба прицелились: жандарм взял орла на мушку, а я прижмурился.

— Стреляйте!

Раздался выстрел, орел заклекотал и опрокинулся. Однако кошку так и не выпустил из когтей.

Из-под кровати выскочила Блоха и ошалело выметнулась за дверь.

— Так, одно дело сделано, — сказал я и поспешил за собакой, поглядеть, что с ней сталось. Только вышел за порог, как на лицо мне села пышная красавица снежинка. А потом и другая, и третья — казалось, господь бог тыщу лет приберегал их где-то, и вот они вырвались на свободу и закружились, заполонили все вокруг, обрушились на Харгиту снежной лавиной.