Франсиско Эррера Луке - Луна доктора Фауста

В эту минуту, словно отзываясь на слова хозяина, заржал его жеребец.

– А-а! Ты еще насмехаешься надо мной, негодная кляча?! Посмотрим, как ты запоешь, когда мы выберемся на сушу и я влезу к тебе на спину!

Слева и справа от лошадиных стойл для пятидесяти рядовых членов экипажа были в два яруса подвешены койки, причем так низко, что Себальос не удержался от язвительного замечания: «Бедный, бедный Инфанте! Ему даже на спину не лечь – нос пробьет доски палубы».

Провизия хранилась в кормовой части трюма под замком, а запасы вина и пресной воды – на носу. Все остальное пространство заняли подвесные койки – их хватило на двадцать пять человек, а прочим пришлось довольствоваться охапками соломы.

– Что ж, по крайней мере тут теплее, чем в подвалах кадисской каталажки, – мрачно пошутил кто-то.

– А где же хранится оружие? – осведомился Франсиско Инфанте.

– Наверху, в каютах под замком, – отвечал тот, кто сравнивал трюм с тюрьмой в Кадисе. – Часто случается, что матросы захватывали его и поднимали пиратский флаг. Не так ли, Галеото? Ты, видать, знавал толк в таких делах, иначе не прилипла бы к тебе такая кличка, а? [10]

– Замолчи, язва! Что было, то сплыло, и нечего ворошить былое.

– О черт! – воскликнул вдруг доктор Муэла, поспешно поднимаясь с кучи соломы. – Да тут блохи!

– Вовсе это не блохи, – отозвался со своей койки Себальос, – а самые обыкновенные клещи.

Наступила ночь, и с кормы, покрывая все остальные звуки, запел, возвещая отбой, горн.

– Заткнитесь! – закричал Веласко. – Я спать хочу!

– Хочешь спать, так отправляйся в офицерскую каюту, – огрызнулся бывший галерник. – Счастливцы, дрыхнут в настоящих постелях, на полотняных простынях. А еще лучше – попросись к собачкам: у них и места вдосталь, и мясом их кормят дважды в день.

На каждом корабле стояло по четыре клетки со звероподобными псами. Ходивший за ними Доминго Итальяно ночевал там же, на корме, рядом со своими питомцами.

Ночью волнение на море не стихло, а ветер усилился. Крутые валы раскачивали каравеллы. Гуттен, заложив руки за спину, стоял на палубе под мостиком, который ходуном ходил от ударов волн. «Отыщу Дом Солнца, – думал Филипп, – стану богаче самого Писарро, надену серебряные доспехи с золотой насечкой, повешу на шею цепь из самоцветных каменьев, перетяну стан поясом, отделанным брильянтами, и приду к старому герцогу просить у него руки Бланки. Быть при дворе – и счастье, и беда. Как трудно приходится родовитому рыцарю, если он живет только на свое жалованье, а оно чуть больше того, что платят простому латнику. Когда юные фрейлины спрашивают, кто мой отец, я отвечаю: „Амтман Кёнигсхофена“, ибо это непонятное слово звучит лучше, чем „бургомистр“, а значит то же самое. Можно подумать, что амтман – не меньше, чем герцог или ландграф, что он сидит в своем неприступном замке и на сотни миль вокруг нет никого могущественнее. Эти благородные девицы и представить себе не могут, что наш дом, хоть он о двух этажах и под высокой крышей и заметно выделяется среди других домов, – всего лишь древняя развалюха с бесчисленными пустыми комнатами и неотесанными слугами, которые родились в ней и в ней же умрут, подобно своим отцам и дедам. Да, конечно, когда отец идет к мессе или в ратушу, двое оруженосцев несут перед ним знаки его достоинства, а все встречные низко кланяются, но если бы знали эти отпрыски высшей кастильской знати, что мой отец при всей своей родовитости – всего лишь чиновник на службе у императора, старый орел с полинялыми перьями, который принимает у себя и капитана ландскнехтов, и даже тех, кому сдает в аренду свою скудную землю!

Каравелла круто накренилась, едва не опрокинувшись.

– Ваша милость! – крикнул рулевой. – Не стойте там, смоет за борт!

Гуттен, спотыкаясь и падая, хватаясь за леера, с трудом добрался до лесенки, ведущей на капитанский мостик. Рулевой, крепко вцепившись в штурвал, боролся с разбушевавшимся морем. Гуттен хотел было подняться к нему, но тот крикнул:

– Оставайтесь внизу! А лучше – укройтесь в каюте: мы попали в шторм!

В ста милях от Санлукара на флотилию налетел ураганный ветер. Волны перекатывались через палубу. Завыли в своих клетках псы, беспокойно заржали лошади. Обшивка трещала под неистовыми ударами воды, а люди молились или богохульствовали.

– Это все оттого, что кто-то свистал на борту. Я ведь предупреждал: избави бог свистать в открытом море – от свиста морские бесы приходят в ярость, – сипло сказал какой-то андалусиец.

Шторм не стихал двое суток.

– Боюсь, что нас несет в противоположную сторону, – сказал штурман. – Ветер гонит нас обратно к берегам Испании. А где же остальные суда? Пропали бесследно! Эй, сеньор Гуттен! Земля! Быть того не может! Благословен будь господь наш и Пречистая Дева! Мы опять оказались в Санлукаре, там, откуда начинали путь!..

Причалить удалось с большим трудом. Три каравеллы уже были в безопасности в широком устье Гвадалквивира. Не хватало только корабля, которым командовал Федерман. Сойдя на берег, суеверный андалусиец сказал Гуттену:

– Море нас отвергло. Я больше рисковать не стану и вам не советую. Прощайте!

В одной из портовых таверн Гуттен и шестеро его офицеров пили подогретое вино и обсуждали свое незавидное положение. Ветер так и не стихал.

– Никогда не видел такого шторма, – с еще не остывшим возбуждением говорил Гольденфинген.

– А где же Федерман? – спросил Гуттен.

– На дне морском, – ответил моряк. – В этом нет никакого сомнения. Нужно поставить толстую свечку Пречистой за наше чудесное избавление.

В эту минуту дверь распахнулась, и вместе с порывом ветра в таверну ворвался Хуан де Себальос:

– Каравелла Федермана вошла в гавань!

Эскадра, пройдя двести миль, воротилась туда, откуда вышла, и неудачное начало путешествия дало обильную пищу для разговоров.

– А я утверждаю, что это волшба! – горячился Гольденфинген.

– Клянусь кровью Христовой, похоже на то! – поддержал его Спира. – Какой-то злой рок тяготеет над нами. Чем еще можно объяснить все наши злосчастья?

Между тем шторм усиливался день ото дня, и день ото дня острее становились разногласия между Спирой и Федерманом.

Однажды утром, возвращаясь после мессы, губернатор сказал:

– Мне думается, что несчастья преследуют кого-то из тех, кто уже побывал в Индиях и запятнал себя преступлениями или недостойными деяниями. Как по-вашему, Филипп?

– Право, не знаю…– раздумчиво отвечал тот.

– Поверьте мне и отриньте сомнения. Иначе как божьей карой за очень серьезные прегрешения я наши неудачи объяснить не могу.

– Видите ли, сударь, – тотчас возразил Федерман, – в мореплавании такое случается сплошь и рядом. Дождемся, когда буря уляжется, и снимемся с якоря. А пока что должно повеселиться на славу и впрок: восемь дней мы даже не увидим женщин. Следующая стоянка у нас только на Канарах.

Спира поглядел на него осуждающе, а Гуттен покраснел.

Тридцатого октября шторм наконец стих, и корабли экспедиции снова подняли паруса, но не успели они выйти в открытое море, как новая буря, еще страшнее первой, принудила их вернуться в гавань. Каравеллы, которыми командовали Спира и Гуттен, причалили к берегу благополучно, а корабль Федермана исчез.

– Затонул, – уверенно сказал Спира.

Но на следующий день они получили известие о том, что Федерман, целый и невредимый, укрылся в бухте Кадиса.

Снова корабли флотилии собрались вместе и, дождавшись погоды, в первых числах ноября предприняли третью попытку. Но Нептун, как сказал Гольденфинген, видимо, задался целью погубить их: тотчас разразился шторм, ярость которого не шла ни в какое сравнение с первыми двумя, и четыре каравеллы без малейшего участия судоводителей оказались в Санлукаре. Снова не досчитались Федермана.

Назавтра все оставалось по-прежнему. На третий день опасения сменились непреложной уверенностью. Через две недели экипаж Николауса Федермана внесли в список погибших.

Спира, облачившись в глубокий траур, присутствовал на заупокойной мессе.

– Это за его душой охотился сатана, – обратился он к Гуттену по окончании литургии, – отныне и впредь нам не встретится больше никаких препятствий.

Гуттен, решив не перечить ему, бодрым шагом направился домой.

– Капитан-генерал не прав, – мрачно произнес чей-то голос за спиной. Гуттен обернулся и увидел негра Доминго Итальяно, которого за непомерно большие уши прозвали Нетопырем. – Нехорошо все валить на Федермана. В нашем невезении никто не виноват.

Гуттен заметил, что паж Спиры, идущий в нескольких шагах от них, прислушивается, и решил переменить предмет разговора.

– Ну как поживают ваши собачки, дружище Итальяно?

– Рыжий пес, которого так любил сеньор капитан-генерал, помните? – ухитрился сломать клетку и прыгнуть за борт. Не знаю, как и доложить об этом. Боюсь, сеньор Спира рассердится.