Морли Каллаган - Радость на небесах. Тихий уголок. И снова к солнцу

— Милый! Что с тобой?

Он отпустил ее и вымучил улыбку.

— Дженкинс прогнал меня, — сказал он. — Сперва хотел борцом сделать. Все хотят от меня отделаться.

— Бред какой-то, подлая ложь… — Она подняла на него глаза, умолкнув, не двигаясь, не веря своим ушам. — Почему? С чего ты это взял?

Их обоих сковывало недоумение.

— Сам не пойму… не знаю, — проговорил Кип. Они смотрели друг на друга в смятении, и оба вспомнили ту ночь, когда Кип, лежа здесь, на этом диване, делился с ней своими сокровенными замыслами. — Я все стараюсь разобраться… — Он походил теперь на обиженного, растерянного ребенка. — Наверно, я ослеп. Но почему наступила эта слепота? Что мне затуманило глаза? В былое время меня ни за что не смогли бы так облапошить. — Он отошел от нее, ему необходимо было одолеть сковывающее их недоумение, и он посмотрел на Джулию с надеждой, словно ждал от нее помощи. Ему вспомнилась тюрьма, долгие ночи, когда он снова и снова перебирал в памяти свою жизнь и все в ней подверг переоценке. И уже не горечь, а отчаяние было в его глазах. Все, что он считал таким возвышенным — его вера, покой души, которые он обрел, чистота помыслов, к которой стремился, — все это сделало его посмешищем.

— Значит, вот оно как, — прошептал Кип.

— Что?

— Вот как обернулось то, что я открыл для себя в тюрьме.

— Как…

— Оно меня слепцом сделало. Я разучился реально видеть то, что есть.

— Нет, Кип, нет! Твоя вера дала тебе все.

— В городскую шлюху меня превратила!

— И ты больше не веришь в то, во что верил?

— Я просто вижу, каким я из-за этого стал, — с тем же детским прямодушием ответил он. — Вот и все.

— Нет, нет, ни вера, ни ты тут ни при чем. Это люди виноваты, те, кто ни во что не верят, — горячо убеждала его Джулия, но, видя, как он покачал головой, поняла, что в нем убили веру. — Нет, нет! — вскричала она и вся в слезах бросилась на диван.

Он стоял над ней неловкий, растерянный.

— Ну что ты… Я обидел тебя?

— Да.

— Чем?

— Все то, во что ты верил… я хотела сберечь… — Не в силах говорить, она уткнулась лицом в подушку.

Склонившись над ней, он пытался повернуть ее к себе, и вдруг ему стало страшно, что он может потерять ее навсегда. Ведь жизнь, которую Джулия начала заново, построена на всем, что он, Кип, олицетворяет для нее.

— Конечно, я обидел тебя, малышка, — сказал он тихо. — Однажды я это уже сделал, помнишь? Кажется, я всегда обижаю тех, кто меня любит. Но зато я содрал повязку с глаз. А ведь это хорошо, понимаешь? — Она не поднимала головы, и он молча смотрел на белую полоску пробора в ее темных волосах. Он не знал, как ему быть. Оглядевшись, он заметил на полу цветы. — Какие они красивые, эти розы, на, Джулия, возьми, — сказал он, аккуратно собрав их в букет.

Джулия пыталась улыбнуться ему сквозь слезы.

— То, с чем ты пришел в душе, — вот что меня так расстроило, — сказала она. — Но ведь это у тебя прошло, правда? Скажи, что прошло. Ты ведь больше не будешь так думать? Отец Батлер, должно быть, сейчас в церкви. Ты бы сходил к нему.

Но ему хотелось закрыть глаза и побыть в темноте, где все будет по-другому, и не открывать их снова навстречу свету.

— Пожалуй, это все, — сказал он неуверенно. — Пожалуй, я пойду.

— Куда?

— В гостиницу.

— Но уже слишком поздно. Слышишь, дождь идет.

Она поднялась с дивана и подошла к окну. А он встал рядом и смотрел в окно, за которым упорно лил дождь. Мостовая глянцево поблескивала, словно темная ночная гладь реки, глубь которой пронзали столбы света — отражения уличных фонарей.

— Останься. Где же тебе быть, как не здесь?

— Я не могу принести тебе счастья.

— Просто будь со мной.

— Я устал. Страшно устал. — Он опустился на диван и все смотрел на нее, а она стояла подле него в белой ночной рубашке. Потом он прилег, положив голову на согнутый локоть. Лицо его было бледным и бесконечно усталым. Джулия опустилась на колени, чтобы снять с него башмаки. Ей пришлось повозиться, пока она развязывала узел на шнурке. Потом она легла рядом и обняла его одной рукой. Потушив лампу, она прильнула к нему и тихо гладила его по голове. Она говорила, что им надо уехать, что они найдут работу где-нибудь в другом месте и будут счастливы. Сердце ее учащенно билось, и он ощутил, как она ему близка. Но он устал, страшно устал.

— Я выйду за тебя замуж, если ты хочешь, — сказала она просто.

— Но ведь теперь ты не пойдешь за такого…

— В любое время, когда скажешь.

— Не теперь, — сказал он с такой горечью, будто смотрел на город в развалинах. И в нем поднялось ожесточение. Внезапно он вновь ощутил боль с прежней остротой. Он приподнялся и сел.

— Господи, так, значит, я у них все время в дурачках ходил, а?

— Кип…

— А я, выходит, терпи-помалкивай? — Он встал с дивана. Вспыхнувшее ожесточение вновь вернуло его к жизни.

— Но ведь люди делали тебе добро.

— Да, я уже много лет на все смотрел сквозь розовые очки. Конечно, от таких, как Батлер, я видел добро, но ведь Батлер — он же святой. А к чему это привело? Он ведет игру в одиночку, по-своему, и не может иначе, он должен вести игру в одиночку, и если его одолеют — ему конец. — Стоя так, в темноте, он сыпал слова с лихорадочной быстротой, казалось, у него перехватило дыхание. Теперь он шагал взад-вперед по комнате, и его огромная тень падала на Джулию и переламывалась, падала и переламывалась. — Как бы ни была велика твоя любовь к людям, надо держаться от них подальше. А дашь себя поймать — тебе крышка. Тебя будут на крючке держать, поняла? Батлер это чует, вот и бежит от них, поэтому в тюрьме прячется. А я-то олух! На сенатора глаза пялил: большие люди, большие дела, большой мир! А он: «Иной раз, говорит, приходится подработать…» Только о деньгах и кудахчут. Ну и дубина же я был! Крутился среди них, как дохлая рыба в грязном пруду. — Он свирепо молотил кулаком о кулак в неистовой жажде разрушения. — Так, стало быть, они умники, они большие тузы! Да я бы за них гроша ломаного не дал. — И он презрительно расхохотался.

Но Джулия молчала. Он различал ее голову на белой подушке и почему-то знал, что сейчас, в темноте, она за него молится.

Когда он проснулся, Джулии уже не было. Он приготовил себе кофе. Начал одеваться, но отвлекся и полуодетый стал бродить по комнате. Взгляд его останавливался на пудренице, расческе, зеркальце. Каждая вещь, к которой он притрагивался, сохраняла в доме еще что-то от Джулии.

Потом он сидел у окна и смотрел через улицу на школьный двор, где резвилась шумная ватага ребятишек: девочки в белых, зеленых, желтых платьях и мальчуганы в трусиках и майках — пестрый живой узор на солнечной площадке.

И тут он увидел их обоих на залитой солнцем улице: Фоули, пригнувшись, нес чемодан, Керман, грузный, приземистый, шел рядом. Они смотрели на окна квартиры Джулии. Оба походили на сборщиков денег по неоплаченным счетам. «В чем дело? — подумал Кип. — Я-то им ничего не должен». На лестнице застучали шаги, ближе, ближе. За дверью тихо переговаривались. Кип смотрел на дверь. Сердце его гулко колотилось. Невольно ему вспомнилась тюрьма и арестанты, мечтающие о досрочном освобождении. И когда он поднялся, ноги у него были как ватные. Фоули и Керман, ухмыляясь, вошли в прихожую.

— Вот твои пожитки, — сказал Фоули. — Я заглянул в гостиницу, а парень за конторкой сказал, что ты от них ушел и что звонила Джулия Эванс и велела твои вещи переслать сюда. Нам было по дороге. — Голос его звучал мягко, сочувственно, терпеливо, но вид был торжествующий. Когда они уселись и вытащили бумагу и табак, Фоули тихонько захмыкал. Бумага задрожала в его руке, табак посыпался на пол, но он уже не мог совладать с собой и, пригнувшись, хрипло загоготал.

— Чего ты ржешь, подонок? — спросил Кип. Как завороженный смотрел он на незваного гостя. Ему почудилось, будто Фоули таинственным образом знает о его дальнейшей судьбе.

— Ты уж не злись! — сказал Фоули, больше не скрывая радостного возбуждения. — Я так долго сдерживался. Ну что, моя взяла? Ведь получилось — ты служил и нашим и вашим. Как же ты сам этого не видел? Тоже мне, — «Майская королева». «Спозаранку разбудите — королевой мая буду я на празднике весны!»[3]

Радостные смешки Фоули ранили Кипа, как удары ножа. А гости продолжали мусорить, разравнивая табак на бумажке для самокруток. На какой-то миг Фоули посерьезнел, посмотрел с сочувствием, но вот опять он омерзительно, самодовольно хихикнул:

— Вчера, говорят, ты в них гранатку метнул? Жаль, не довелось мне взрывом полюбоваться, — сказал Фоули. Вынув платок, он обтер лицо и очки и перевел дух.

— Не нарадуешься? — сказал Кип.

— А как же! Эх ты, дубина!

— А я вот что-то не радуюсь, — сказал Кип. Пускай, подумал он, этот плюгавый очкарик потешится всласть. Может, Фоули разозлит тебя, и тогда ты вырвешься из-под его власти.