Тот Город (СИ) - Кромер Ольга

– Следы заметает, – пояснил Корнеев.

– Для этого он убил собаку? – спросил я, поёжившись.

– Собаку, – презрительно повторил Корнеев. – То не собака, а чернобурка. За неё в Заготсырье сороковник дадут.

Шли мы медленно, на снегоступах нельзя было скользить, только шагать, сильно расставляя ноги, чтобы не наступить одной на другую. Через час такой ходьбы я чувствовал себя так, словно кто-то пытался открутить мне ноги, через два – тащился раскорякой, как краб, через три – мужчина забрал мой рюкзак, через четыре Корнеев сжалился надо мной, и мы устроили привал, снова сделали по паре глотков из корнеевской фляжки, погрызли сухарики.

– Я, кажется, забыл представиться, – сказал мужчина. – Меня зовут Алексей Григорьевич, можно просто дядя Лёша.

Я кивнул, он поглядел на меня задумчиво, продолжил:

– Чтобы идти дальше, мне придётся завязать вам глаза. Гостей мы приводим к себе только с завязанными глазами, таковы правила.

– А Корнеев? – спросил я.

– Володя не гость, он – друг, – сказал мужчина, доставая из кармана широкий чёрный платок. – Обсуждению этот вопрос не подлежит. Если вы не согласны – мы немедленно поворачиваем обратно.

– Но как я пойду с завязанными глазами?

– Я буду направлять вас, – сказал мужчина, протягивая мне толстую короткую верёвку. – Займёт некоторое время, но, как правило, привыкают достаточно быстро.

Возможно, другие гости и вправду привыкали быстро. Я же так и не привык и, если бы не Корнеев, который меня всё время поддерживал и направлял, наверное, не дошёл бы. Ощущение времени и пространства я потерял очень быстро, просто шёл покорно и бездумно туда, куда направляла меня верёвка и корнеевская могучая рука. В какой-то момент мы резко свернули вправо, и я почувствовал, как земля под ногами начала уходить вниз. Мне показалось, что спускались мы очень долго, потом ещё дольше шли по очень узкому месту, вроде коридора. Я знал, что место узкое, потому что, спотыкаясь, касался стены то одним, то другим плечом. Было странно тихо, только снег слабо поскрипывал под ногами, и Корнеев сопел за спиной. Плотный, всё усиливающийся запах мокрой земли и мокрой шерсти забивал ноздри.

В какой-то момент мы вдруг остановились, и с меня сняли снегоступы. Я почувствовал под ногами твёрдую утоптанную землю, идти стало немного легче. Спустя ещё какое-то время мне сделалось жарко, я расстегнул анорак, Корнеев шепнул мне прямо в ухо:

– Всё уж, рукой подать.

– Значит, ты врал мне, Корнеев, – сказал я. – Значит, ты здесь бывал.

Он не ответил, отпустил мой локоть, отстал немного. Я начал считать шаги, счёт возвращал пространство и время. На восемьсот тридцать втором шаге Алексей Григорьевич остановился, я налетел на него, он поддержал меня, усадил на что-то низкое и жёсткое, предупредил: «Возможно, когда я сниму повязку, у вас закружится голова», – и сдёрнул с моих глаз платок.

– Добро пожаловать в Тот Город, – сказал кто-то у меня за спиной.

Глава пятая

Следствие

1

Надзиратель ушёл, ступая всё так же неслышно. Ося сделала нерешительный шаг, огляделась. В тусклом свете зарешеченной лампочки проступили сводчатые каменные стены в грязных подтёках, маленькое окошко напротив двери, асфальтовый пол. Две железные кровати стояли у левой стены, откидной столик с двумя табуретами – у правой. Трёхметровый потолок, несоразмерно высокий в крошечной комнате, делал камеру похожей на поставленную на попа трубу. Пахло махоркой, потом и плесенью. Прямо под окном торчала из стены крошечная раковина, справа от неё на массивном чугунном основании открыто стоял унитаз.

На ближней кровати кто-то лежал лицом к стене, укрывшись кожаной курткой поверх одеяла. Дальняя кровать была пуста. Ося подошла поближе, потрогала слежавшийся, грязный, неприятно пахнущий соломенный тюфяк. Морщась от брезгливости и сердясь на себя за это непозволительное больше чувство, она достала из узла простынку, застелила тюфяк. В камере запахло лимоном: по давней, матерью ещё заведённой привычке в ящике с бельём всегда лежала сушёная лимонная кожура. Ося села, заплела волосы в косу – шпильки тоже забрали.

На стене над кроватью висели правила в деревянной рамочке. Она начала читать, но терпения не хватило на бесконечные «Заключённые обязаны…» и «Заключённым запрещается…». Успею ещё, решила она, укладываясь. В очередях рассказывали, что люди ждут суда или этапа годами. Может, и ей придётся сидеть здесь долгие месяцы. Может, и Яник ещё здесь. Интересно, где находится мужское отделение? Что будет, если она возьмёт и громко, на всю тюрьму крикнет: «Ян Тарновский»? Но крикнуть она не решилась – и побоялась навредить Янику, и пожалела спящую рядом женщину: в тех же очередях ходили жуткие рассказы о том, как заключённым сутками не давали спать. Ося никогда не верила до конца этим рассказам, но и забыть их не могла. Вот теперь и узнаешь, сказала она сама себе, закрыла глаза и принялась за работу: собирать себя в существо, не пробиваемое ни страхом, ни болью, ни голодом, способное пережить этот ад и найти Яника. Потому что Яник выжил, в этом она была уверена.

«Подъём, подъём!» – закричали совсем рядом, и тут же тишину прорвало, как плотину. Сотни женских голосов заговорили, закричали, заплакали, заспорили, запели: слева, справа, сверху, снизу. Соседка села на кровати, внимательно посмотрела на Осю.

Ося тоже села, опустила смущённо голову, разглядывала украдкой немолодую, коротко стриженную, худую женщину, бледную голубовато-серой нездоровой бледностью.

– С воли? – хрипло спросила женщина.

Ося кивнула.

– Первый раз?

Ося кивнула снова.

Женщина откашлялась, встала, натянула через голову холщовую юбку, надела серую блузку, тщательно, до самого горла застегнула пуговицы и только потом представилась:

– Здравствуйте, товарищ. Я Шафир Раиса Михайловна, член ЦК партии социалистов-революционеров.

– Ольга… Ярмошевская, – запнувшись, пробормотала Ося, пожимая сухую жёсткую руку.

– Вы коммунист?

– Нет.

– Сочувствующая?

Ося не ответила. Сразу после ареста Яника в одной из первых её тюремных очередей женщина рассказывала шёпотом, как мужу в камеру подсадили старого знакомого, как он обрадовался, разговорился, разоткровенничался и как пытался повеситься, обнаружив, что все его откровения аккуратно, почти дословно записаны следователем.

– Боитесь, что я стукачка? – усмехнулась женщина. – Не бойтесь. Я член ПСР с девятьсот шестого года. Это мой шестой арест. Два царских, четыре советских. Должна вам сказать, что в царских тюрьмах сидеть было намного приятней.

Дверь заскрипела, отворяясь. Вошёл надзиратель с огромным медным чайником в руке.

– У новенькой нет кружки, Тимофеев, – сказала женщина, и Ося удивилась свободе тона и обращения.

– Из одной пейте, – буркнул надзиратель, наливая кипяток в большую жестяную кружку, стоящую на откидном столике.

– Из одной мы пить не будем, ты ей пока в мою миску налей. А к обеду принеси, – приказала женщина, и к несказанному Осиному изумлению надзиратель плеснул кипятка в такую же жестяную глубокую миску, положил рядом два небольших куска хлеба и вышел.

– Не надо их бояться, – словно читая Осины мысли, сказала женщина. – Они ведь тоже люди подневольные, их учат выполнять приказы, причём бездумно, – вот вы и пользуйтесь, приказывайте.

Она улыбнулась, прошла в угол, к унитазу, уселась на него с царственным видом. Ося смутилась, покраснела, отвернулась. Женщина сказала ей в спину:

– Вам ещё многому предстоит научиться, и чем быстрее, тем лучше. Начинайте прямо сейчас, не откладывайте. Вот ваш первый урок: нет ничего стыдного в отправлении естественных надобностей.

После завтрака надзиратель сунул в камеру обшарпанную метлу, Ося с готовностью ухватилась за неё, подмела пол, собрала и выкинула мусор. Раиса Михайловна сидела, поджав под себя ноги, наблюдала за Осей с грустной, усталой усмешкой.