Филип Дик - Голоса с улицы

– Что ты ответила?

– Я сказала, что в Первую пресвитерианскую. Меня воспитывали в большой строгости. Тогда он задумался. Ему захотелось узнать, почему именно в Первую пресвитерианскую, и я объяснила.

– Объясни и мне.

Эллен встала из-за стола и поставила миску чищеной клубники в холодильник.

– В общем, я сказала ему правду. Мы ходили в Первую пресвитерианскую, потому что она находилась ближе всего к нашему дому. В том же квартале.

Фергессон промолчал.

– Понимаете, Стюарту это ничем не помогло: не такого ответа он ожидал. Ему стало дурно: когда он чем-то озабочен или смущен, то становится таким подавленным, ноющим. Потом он несколько дней угрюмо бродил по квартире. Я пожалела о своих словах, – Эллен с грустным видом повернулась к Фергессону. – Я знала, что сама виновата, но что я могла еще сказать? Я не знала, что с ним делать: не могу же я быть его отцом-исповедником.

– Ему бы сходить к священнику или типа того, – согласился Фергессон.

– Как-то раз, в июне этого года, Стюарт доставлял телевизор священнику. Стюарт не знал, что этот человек – священник. Он увидел большой дом и всю эту роскошь, увидел его жену и никак не мог взять в толк, как этот человек может быть священником. Это на него ужасно повлияло и, думаю, послужило одной из причин.

– Вы имеете в виду историю с Бекхаймом?

Она кивнула:

– Еще до того, как он пошел на лекцию, я догадывалась о том, что произойдет. Знала, что он вернется другим. Именно этого он искал, пусть даже сам этого не понимал. А я понимала – и боялась, – Эллен продолжила, обращаясь то ли к Фергессону, то ли к себе самой. – Может, я ошибаюсь. Может, он должен измениться. Иногда мне так надоедает его хандра, что я думаю: Господи, лучше бы он вышел и застрелился.

Но Эллен вовсе так не думала. Навернувшиеся слезы защипали ей глаза: она быстро отошла от Фергессона и, встав спиной к нему, смотрела в окно. Что она делает? Выдает мужа врагам – Фергессону. Рассказывает о нем, выставляет на посмешище. А ведь ей просто хотелось спасти его.

– Нет, – сказала она, – я так не думаю. Ну и что, если он хандрит и терзается? – продолжала Эллен сдавленным голосом. – Он мой муж, и я люблю его. Я хочу его сохранить, не хочу его бросать. А если он изменится, я могу его потерять. Наверное, я эгоистка, не знаю. Просто он кажется мне таким… хрупким, что ли. Он выглядит большим и сильным – гораздо больше, чем вы. Вам таким никогда не стать. Но он не такой, как вы: он не может заниматься делами. Кто-то должен о нем заботиться – тот, кто его любит.

Фергессон набычился:

– Он взрослый человек…

– Нет, не взрослый, – слова хлынули неистовым, мучительным потоком. – Я хочу о нем заботиться… так же, как Салли. Видимо, у нее было такое же чувство: видимо, она осознавала, что ему чего-то не хватает. Но, помимо этого, в нем есть что-то еще: он особенный. Ему хочется столько всего совершить… Вот что с ним не так. Вот почему он хандрит, злится и совершает странные поступки. Когда он просыпается и видит окружающий мир, вас и ваш магазин, он просто не понимает, как может быть обычным продавцом. Это не он, а кто-то другой. Он хочет гораздо большего. Боже, как жаль, что я не могу ему этого дать. Да и никто не сможет. Он сам не в силах это получить… Это невозможно. У него были такие радужные мечты: когда он только формировался, мечтать было модно. Но теперь осталась только голая реальность. А он не в силах посмотреть ей в лицо. И от этого злится.

Фергессон не мог уследить за тонкой нитью ее рассуждений.

– Да, – согласился он (или, возможно, просто убедил себя в том, что согласился). – Этот его хреновый характер. Недотепе придется взять себя в руки: нельзя злиться на клиентов. Меня не волнуют его терзания – это его личное дело. Но меня волнует, когда он слетает с катушек. Боже мой, он же закатывает истерики, как малое дитя… Если какая-нибудь старуха садится ему на уши, он краснеет, как рак, и все больше выходит из себя.

– Ненадолго это прошло, – сурово сказала Эллен.

– Прошло! В каком смысле?

Эллен повязала пластиковый фартук, трясущимися руками насыпала в раковину мыльного порошка и налила горячей воды.

– Вернувшись с лекции, он притих, словно ребенок. Как напуганный мальчик: стоял себе с круглыми глазами и молчал. Я поняла, что это произошло… хотя немного спустя он как бы встряхнулся. Подошел ко мне – я, конечно, уже лежала в постели – и молча присел на краешек. Я никогда не видела его таким и спросила, что случилось. Он долго не отвечал.

– Что же он сказал? – с болезненным любопытством спросил Фергессон.

– Он признался, что кое-что узнал. Выяснил то, о чем всегда догадывался. Бекхайм сказал, что скоро наступит конец света.

Фергессон замялся, а потом разразился смехом.

– Конец света наступает уже пять тысяч лет!

– Смешно, правда? – Эллен убрала с плиты кастрюли и сковородки. – Жаль, что вас там не было и вы не видели его лица. Может, тогда вы бы не рассмеялись, – она минуту помолчала. – Он испытывал такой… благоговейный страх, – наконец произнесла Эллен. – Стюарт всегда смотрел дальше всего этого… – Она показала кивком на квартиру, себя и Фергессона. – Он осознавал это, а мы – нет. Вы знаете, о чем я. О войне.

– Ох, – вздохнул Фергессон. – При чем тут война?

– Притом. Это конец.

– Конец света?

– Конец всего. Для него все вдруг стало на место. Все мысли, роившиеся в голове. Вот вы говорите, что это старо, но для него это было великим открытием. Неожиданно все обрело смысл – то, что он видел, то, что с ним происходило, то, о чем он когда-либо слышал. Все детали сложились в цельную картину… впервые в жизни. Вам повезло – вы никогда не жили в том мире, в котором жил он. Он не видел в нем никакой цели, никакого замысла… в своей жизни, во всех наших жизнях и даже во вселенной. Для него это был огромный бессмысленный механизм. И вдруг все изменилось. Внезапно все стало осмысленным.

– Весь этот вздор насчет Армагеддона? Бог против Дьявола? – Фергессон беспокойно зашагал по кухне. – Ну конечно, я же на этом воспитан. Но только дурак принимает все это всерьез! Ведь нельзя же, в самом-то деле, трубить о таком на каждом углу…

– Вы хотите сказать, для этого есть воскресная школа?

– Да.

– Стюарт верит в то, что война уничтожит весь мир. Верит, что созданная человеком цивилизация погибнет. Верит, что армии всего мира, все города, заводы, дороги будут стерты в порошок. Он верит в рождение нового мира.

– Знаю, – раздраженно сказал Фергессон, – я тоже читал Апокалипсис, – его негодование росло. – Но они ведь твердят об этом уже много веков подряд! Всякий раз, когда начинается новая война, кто-то заявляет, что это Армагеддон, конец света. Всякий раз, когда пролетает комета, вылезает какой-нибудь психопат, который вопит, молится и долдонит: «Готовьтесь к Страшному суду!» – Фергессон вдруг повернулся к Эллен. – Боже мой, неужели ты тоже веришь в эту чушь?

– Нет.

– Так, может быть, ты разубедишь его? Может, это просто такой жизненный этап, и все рассосется.

– Не думаю… полностью не рассосется. Это проникло вглубь и не поднимается на поверхность: сидит внутри и не показывается наружу. Просто Стюарт уверен, что все исчезнет, и ему спокойно на душе. Это не волнует и не тревожит его. Ему стало легче оттого, что ничего не надо предпринимать.

– Бегство от жизни! – взбесился Фергессон. – Ему нужно ходить на работу, содержать вас и Пита! Она не может отлынивать от ответственности.

Эллен выключила воду и отвернулась от раковины.

– Вы читаете газеты?

Фергессон моргнул:

– Конечно.

– Что-нибудь, кроме спортивной страницы и комиксов?

– Конечно! Все – от начала до конца.

– Вы читаете первую страницу? О войне?

– О Корейской войне? Естественно. У меня там воюют два кузена. Да я и сам участвовал в Первой мировой. Ушел добровольцем на флот.

– Как вы считаете, мы останемся в живых лет через десять? Уцелем ли мы после взрывов водородных бомб?

Фергессон скривил свое мясистое лицо:

– Послушай, Эллен, стоит начать об этом думать, и пиши пропало. Тут ничего нельзя сделать: это либо случится, либо нет. Как наводнение или мор… это не в нашей власти, так зачем об этом волноваться? Нам нужно продолжать жить и надеяться, что это никогда не произойдет.

Эллен долго смотрела на него. От ее жесткого, неумолимого взгляда ему стало не по себе. Примерно так же смотрела на него в детстве мать, когда он произносил какую-нибудь жуткую непристойность, услышанную от батраков. Фергессон задумался, что бы такого сказать, однако на ум ничего не приходило. Он был сбит с толку. Карие глаза девушки засверкали, а губы задрожали в молчаливой ярости. Она затряслась всем телом под белой хлопчатобумажной рубашкой.