Артуро Перес-Риверте - Учитель фехтования

Глухие отголоски этих пересудов в один прекрасный день достигли ушей дона Хайме, встретившего их с должным мужеством. Учитель фехтования продолжал ежедневно посещать дом Луиса де Аялы. Руководствуясь природным благоразумием и так-том, он ни разу не полюбопытствовал, как поживает его бывшая ученица; маркиз тоже не упоминал ее имени. Лишь однажды, когда они, как обычно, попивали херес после удачного поединка, маркиз опустил руку ему на плечо и, смущенно улыбнувшись, произнес:

– Своим счастьем я обязан вам, маэстро.

Дон Хайме холодно выслушал его слова, и на этом разговор закончился. Несколько дней спустя маэстро получил чек, подписанный Аделой де Отеро, – это была плата за несколько последних уроков. К нему прилагалось небольшое письмо:

К сожалению, у меня нет времени, чтобы продолжать наши чудесные занятия фехтованием. Благодарю Вас за оказанную мне честь; о Вас, маэстро, у меня навсегда сохранятся незабываемые воспоминания.

С величайшим почтением,

Адела де Отеро.

Дон Хайме перечитал письмо несколько раз и, нахмурившись, погрузился в раздумья. Потом положил письмо на стол и, взяв карандаш, набросал какие-то цифры. Изучив их, он взял чистый лист бумаги и обмакнул перо в чернила.

Дорогая сеньора!

С удивлением обнаружил, что в присланном Вами чеке упомянуты девять занятий, что соответствует месячному курсу обучения, тогда как в действительности я имел честь провести с Вами за истекший месяц всего три. Таким образом, Вы заплатили лишние 360 реалов, которые я возвращаю Вам, прилагая оплаченный чек.

Примите мои наилучшие пожелания,

Хайме Астарлоа, учитель фехтования.

Он поставил подпись и с внезапным раздражением швырнул перо на стол. Капли чернил забрызгали письмо, написанное Аделой де Отеро. Он помахал им в воздухе, чтобы капли просохли, и принялся разглядывать ее нервный размашистый почерк: буквы были удлиненными и острыми, как кинжалы. Он подумал, как поступить с письмом – уничтожить его или сохранить, – и остановился на последнем. Когда боль утихнет, этот клочок бумаги превратится в памятный сувенир, и дон Хайме включит его в обширный архив своих ностальгических воспоминаний.

В тот вечер тертулия в кафе «Прогресо» закончилась несколько раньше обычного: Агапито Карселес был чрезвычайно озабочен статьей, которую к исходу дня он должен был сдать в «Жиль Блас», а Карреньо уверял, что у него срочное собрание в ложе «Сан Мигель». Дон Лукас вскоре ушел, жалуясь на простуду, и Хайме Астарлоа остался вдвоем с Марселино Ромеро, учителем музыки. Они решили прогуляться: дневная жара спала, задул легкий вечерний ветерок. Они спустились по улице Сан-Херонимо; повстречав знакомых, одного возле ресторана Ларди, другого у ворот Атенея, дон Хайме снял цилиндр. Ромеро, задумчивый и печальный, как обычно, шел, глядя на носки своих башмаков, и размышлял о чем-то своем. Вокруг шеи у него был повязан мятый бант; кое-как нахлобученная шляпа небрежно сидела на затылке. Воротничок рубашки явно был несвежим.

Под деревьями на бульваре Прадо было людно. Сидя на кованых железных скамейках, солдаты и горничные заигрывали друг с другом, нежась в лучах мягкого вечернего солнца. Элегантно одетые господа в обществе дам или друзей степенно прогуливались у фонтанов Кибелы и Нептуна, возбужденно размахивали тростью, что-то бурно обсуждали и подносили руку к цилиндру всякий раз, когда замечали приближение какой-нибудь знатной дамы или просто интересной женщины. Мимо них вдоль по центральной аллее, посыпанной песком, красноватым от лучей закатного солнца, в открытых экипажах проплывали разноцветные шляпы и зонтики. Румяный полковник инженерных войск с увешанной орденами грудью, шелковой перевязью и саблей невозмутимо покуривал сигару, тихо беседуя со своим адъютантом, серьезного вида молодым капитаном с кроличьим лицом. Тот в ответ на его слова одобрительно кивал; было очевидно, что речь шла о политике. Вслед за ними, отставая на несколько шагов, шла жена полковника, туго затянутая в обшитое оборками и бантами платье, едва не лопавшееся под напором ее обильных телес; служанка в чепце и переднике пасла целое стадо детишек, девочек – в кружевах и мальчиков – в черных гольфах. На площади Четырех Фонтанов щеголеватые молодые люди с напомаженными и расчесанными на пробор волосами покручивали нафабренные усы, бросая откровенные взгляды на девушку, которая под строгим наблюдением няни читала томик Кампоамора 38, не подозревая, что ее миниатюрные стройные ножки с очаровательными лодыжками, обтянутыми белыми чулками, привлекают чей-то нескромный взгляд.

Приятели неторопливо прогуливались, наслаждаясь вожделенной прохладой; вышедшая из моды строгая элегантность маэстро забавно контрастировала с неряшливой внешностью музыканта. Ромеро покосился на продавца вафель, державшего на перевязи большую коробку с вафлями и преследуемого по пятам целой ватагой мальчишек, и повернулся к своему спутнику с умоляющим видом.

– Вы не одолжите мне немного денег, дон Хайме? Тот посмотрел на него дружелюбно и чуть насмешливо.

– Неужто, друг мой, вы вафель захотели?

Учитель музыки покраснел. Его ученицы разъехались на каникулы, и он сидел без гроша. В летние месяцы он обычно жил скромными займами у своих великодушных друзей.

Дон Хайме потянулся к карману жилета.

– Сколько вам нужно?

– Двадцати реалов было бы вполне достаточно. Маэстро вынул серебряный дуро и положил его на ладонь, протянутую смущенным музыкантом. Ромеро поспешно пробормотал извинение:

– Моя хозяйка... Дон Хайме понимающим жестом прервал извинения; он был в курсе его дел. Учитель музыки благодарно вздохнул.

– Трудные времена, дон Хайме.

– Что и говорить.

– Время тревог, волнений... – Музыкант поднес руку к сердцу, нащупывая несуществующий бумажник. – Время одиночества.

Дон Хайме что-то неразборчиво проворчал в ответ. Ромеро истолковал это как одобрение его словам и воодушевился.

– Любовь, дон Хайме... Любовь, – продолжал он, на мгновение погрустнев и задумавшись. – Только она может сделать нас счастливыми, но именно она, как это ни странно, приносит нам самые тяжкие муки. Любовь – это рабство, дон Хайме.

– Раб лишь тот, кто ждет чего-то от окружающих. – Маэстро пристально посмотрел на своего собеседника, и тот смущенно заморгал. – Быть может, наша общая ошибка именно в этом. Тот, кому ничего ни от кого не нужно, остается свободным. Как Диоген в своей бочке.

Музыкант покачал головой. Он был не согласен с маэстро.

– Мир, в котором мы ничего ни от кого не ждем, – это ад, дон Хайме... Знаете, что на свете хуже всего?

– Для каждого человека это что-то свое. Что же хуже всего для вас?

– Для меня – отсутствие надежды: когда ты понимаешь, что ты в ловушке и... Бывают ужасные минуты, когда кажется, что ты в западне и нет выхода.

– Ловушки без выхода действительно существуют.

– Не говорите так...

– Я хочу сказать, что ловушка становится безвыходной только при невольном соучастии самой жертвы. Никто не заставляет мышь лезть за сыром в мышеловку.

– Да, но поиски взаимной любви, счастья... Зачем далеко ходить за примером? Вы же знаете, что я...

Дон Хайме резко повернулся к своему приятелю. Он и сам не знал, почему в этот вечер его так раздражал меланхоличный взгляд музыканта, похожий на взгляд затравленного оленя. Ему вдруг захотелось побыть жестоким.

– А вы похитьте ее, дон Марселино.

На тощей шее музыканта взволнованно заходил кадык.

– Кого?

В его вопросе отчетливо прозвучала тревога, недоверие и мольба, которую маэстро решил не замечать.

– Вы отлично знаете, кого я имею в виду. Если вы так любите эту вашу почтенную матрону, неужели вы собираетесь весь остаток жизни страдать у нее под балконом? Войдите к ней в дом, бросьтесь к ее ногам, соблазните ее, сломите ее добродетель, уведите силой... Застрелите ее мужа или, черт возьми, застрелитесь сами! Сделайте нечто действительно стоящее или поведите себя по-идиотски, но только сделайте что-нибудь, несчастный вы страдалец. Ведь вам еще нет и сорока!

После этой неожиданно пылкой тирады бледное лицо учителя музыки помертвело. Кровь отхлынула от щек; казалось, что он вот-вот повернется к маэстро спиной и бросится наутек.

– Я против насилия, – пробормотал он через мгновенье, словно эти слова все объясняли и оправдывали.

Дон Хайме посмотрел на него без тени сочувствия. Впервые за то время, что они знали друг друга, робость музыканта вызывала у него не сострадание, а презрение. Встреть он Аделу де Отеро, когда ему, как сейчас Ромеро, было на двадцать лет меньше, все бы сложилось совершенно по-другому!